Хочу начать с того, что я действительно люблю читать Настю Кашеварову. В чём-то мы совпадаем, в чём-то расходимся — нормально, так бывает. Но в этот раз я не согласна совсем. И скажу почему — не за всех, а за тех, кого знаю лично, за московские полки, за семьи наших ребят, с которыми я работаю уже много лет.

Каждый день я говорю с мамами, жёнами, сёстрами. Не с десятками — с сотнями. Через наши руки прошли уже тысячи женщин. И за всё это время я слышала много боли, много горечи, много историй, от которых перехватывает дыхание. Но вот этой — про «растащили личные вещи» — ни разу. Ни на встречах, ни на консультациях, ни в одном обращении. Ни-ко-гда.

Скажу больше: я специально обсудила эту щепетильную тему с одним из командиров наших ребят-москвичей. Его ответ только подтвердил моё убеждение: «Я не знаю такого!» В полку есть негласное правило: как только военнослужащий погибает или пропадает без вести, его вещи собирают сразу же — и первой возможной отправкой передают родным. Иногда передают даже землю с места, где он погиб. До такой степени бережности. И я этому верю — просто потому, что знаю этих командиров. Лично.

То, что остаётся у человека — иконки, записки, детские подарки, фотографии, маленькие личные мелочи — всё это передаётся семье. Передают сослуживцы. Иногда — командир. Иногда — тот самый боец, который стоял рядом в момент последнего боя. В этих передачах всегда есть трепет, ответственность, тишина и боль. Потому что вещи — это последнее, что осталось. И они это чувствуют. Они знают цену каждой такой мелочи.

Да, исключения бывают. Это подтвердили и ребята на передовой. Бывает, что тело долго не удаётся эвакуировать. Бывает тяжёлый бой, когда часть вещей просто теряется в хаосе. Бывает, что снаряжение, которое нужно здесь и сейчас, забирают в работу. Но личное — то, что было его, что носило его тепло, его след — возвращают. В московских полках это правило.

Я знаю этих ребят по именам. Знаю их лица, их характеры, их отношения друг к другу. У меня бы язык не повернулся назвать их «крысами». Это настоящее боевое братство. Там не просто не возьмут чужого — там, если у соседа нет, поделятся своим. Последним. Едой, сигаретой, спальником, временем, силами. Я это видела. Не в рассказах — в жизни.

Вот почему нельзя по одной или двум трагическим историям — да, тяжёлым, да, вопиющим — судить обо всех. Делать выводы о системе. Это неправда. И это больно тем, кто сейчас в блиндаже или на позиции, кто держит линию и при этом остаётся человеком там, где остаться человеком очень непросто.

Я не оправдываю подлость. Если такие случаи были — их нужно разбирать до конца. Но нельзя по единичным примерам бросать тень на всех. Уж точно — не на московские полки, которые я знаю лично: по именам, голосам, письмам, разговорам с их семьями.

Там братство — не слово. Там оно — жизнь.

Ирина Елифёрова Z. Подписаться