«Прошу Вас решить, как со мною быть»

В очередном тексте нашего нерегулярного, но постоянного цикла «Улица Ильи Эренбурга» Егор Сенников немного забегает вперёд — к моменту, когда великий писатель впервые оказался в настоящей опале. Позднее мы расскажем об этой истории подробно, а пока — небольшое размышление о том, что никогда не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь.

Дверь кремлёвского кабинета раскрылась — и в комнату влетел Никита Хрущёв. Бурный, весёлый, в отличном настроении, он бросил мимоходом: «Ну, китайцам мы отписали…» — и тут же обнял посетителя.

Однако беседа им предстояла не из простых.

В дебютном романе Эренбурга авантюрист Хулио Хуренито отправляется в Кремль к «Великому Инквизитору», за которым без труда угадывается Ленин. Трикстер восхищается его неумолимостью и стремлением уничтожить старый мир, целует его в высокий лоб; в победу не верит, но идейную жестокость ценит. Спрятавшийся в том же кабинете авторский двойник писателя — тоже Илья Эренбург — слушает разговор и внутренне содрогается.

3 августа 1963 года он сам идет в самый главный кабинет в стране — пообщаться с человеком, который всего полгода назад громил его с трибуны, называл предателем и рабом буржуазной идеологии. К этой встрече Эренбург пришел раздерганным и раздавленным.

Чтобы ты не проснулась, когда разразится звонок,
Я готова на каторге стыть и стонать необъятные сроки.
Только б глаз не открыла ты. Спи, повернись на бочок.
Только б шею мою не обвили любимые руки.

Как странно поворачивается судьба! Бывают вещи, которых мы очень боимся; времена, в который один стук в дверь, один нежданный звонок нас электризует и заставляет обратиться в слух. Мы идем через эти годы, опасаясь многого — доноса от соседа по купе, атаки завистника, случайного упоминания в газете. В темноте густого леса много есть чего бояться. Фар стремительно выпрыгнувшего из-за угла грузовика, фразы, брошенной вождем, атаки критика в газете. Мы боимся — и тут есть чего бояться.

Для Эренбурга позднесталинский период был, конечно, не абсолютной идиллией, но временем его высокого статуса и значения. Три Сталинские премии, постоянная работа в Совете мира, поездки на Запад и Восток. Это не значит, что он не боялся звонка: уверен не мог быть никто. Но в настоящей опале Эренбург не оказывался. Даже когда в конце войны Сталин лично остановил его военную публицистику, это не стало сигналом к уничтожению. Вождю он был нужен и, кажется, по-своему нравился.

А потом наступило время, когда прежний страх начал отступать, — эпоха, которой Эренбург дал имя. Но именно Оттепель, одним из живых символов которой он стал, принесла ему самые тяжёлые открытые столкновения с властью.

Ведь он посягнул на право формировать канон, начав публиковать «Люди, годы, жизнь». Дело было не в том, что он высоко оценил Мандельштама и Цветаеву, а о соцреалистическом Серове не написал ни строчки. А в том, что свой канон прошлого страны он выстраивал сам, а не получив одобренный список в ЦК.

Весной 1963 года он впервые в жизни оказывается под прицельным ударом первого лица. Хрущев громит его, называет «дегтемазом» и ставит ему в пример писательницу Галину Серебрякову, которая после 20 лет ссылок и лагерей, осталась верной коммунисткой, защищающей образ прошлого от посягательств «писак».

Два последних хрущевских года стали для Эренбурга самым политически тяжелым временем; он постоянно боролся за право быть собой. Из этого сражения он вышел не проигравшим, но надломленным.

Было в моей жизни много дурного,
Частенько били — за перегибы,
За недогибы, за изгибы,
Говорили, что меня нет — «выбыл»,
Но никогда я не был священной коровой,
И на том спасибо.

Больше свободы не всегда значит, что жить будет легче. Эренбург вспоминал, что после того погрома Хрущевым, он «спокойно ложился спать, уверенный, что никакой неожиданный звонок его не разбудит».

Звонка и не было.

Было болото. И пройти через него оказалось не легче, чем через тёмный лес.

#улица_эренбурга #сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty