В прошлом году какое-то время прожил на Биржевой линии, возле памятника академику Сахарову. Это очень своеобразное место, довольно пустынное, там даже воды купить негде: вокруг только музейные или научно-учебные здания — Биржа, Кунсткамера, Пушкинский дом, корпуса СПбГУ и тд (прикладываю фото местных пейзажей). 

У писателя Дмитрия Горчева есть выразительное описание этой локации: 

Всякий петербуржец знает, что на стрелке васильевского острова делать абсолютно нехуй. Я за шесть почти уже лет жизни в Петербурге бывал там от силы раза два и то потому что автобус сломался или ещё что-нибудь. Там рядом нет никаких помещений, где жили бы живые люди — там всё неживое: кунсткамера, зоологический музей, пушкинский дом.

И если хочется выйти оттуда к людям, нужно непременно пройти через Площадь Сахарова. На площади имени покойного академика стоит монумент, изваяный неизвестным, но гениальным армянским скульптором. Гениальность скульптора заключается в том, что Андрей Дмитриевич похож одновременно на ловца пиявок Дуремара и на собственно выловленную им пьявку. Скульптуру эту хочется похлопать по боку и сказать либо "да ничего, ничего, бывает и хуже", либо "ну что ж, каждому по делом его".

Горчев ошибается в том, что жилые помещения там все-таки есть, во всяком случае я в одном из них жил, в однушке с душевой кабиной на кухне. Но соседей я не встречал очень долго и уже начал думать, что живу в этом районе один, и вообще засомневался, живу ли. А потом встретил соседку, маленькую старую женщину с собачками — скотч-терьером, но только совсем бесформенным (такая ходячая грязная тряпочка), и облысевшей дворняжкой, которая еле шла. 

Здравствуйте.
Здравствуйте.
Я ваш новый сосед, из 56 квартиры.  
Из 56 квартиры? Но там никого нет.
Получается, есть. Вроде бы. 


Мы на этом расстались, а через пару недель я увидел в дверях у соседки сутулую женщину с бледным лицом. У женщины была длинная палка неопределенного назначения. Не знаю, дело тут в палке или лице, но стало сразу понятно: смерть пришла. Я видел людей, так или иначе профессионально работающих со смертью — некросоциологи, сотрудники моргов и крематориев, похоронные агенты и копщики, даже плакальщицы, и никогда не замечал, чтобы род деятельности как-то отражался на их облике. Все это обычные, приятные или неприятные люди. А эта женщина как будто сошла с гравюры про смерть. Видишь картину, где такая женщина стоит у порога, и не надо косы и капюшона, и никакая подпись не нужна. 

Потом предположение подтвердилось, оказалось, что умерла старая собачка соседки, и тряпочка скотч-терьер осталась одна. Спустя несколько дней на почтовых ящиках появились вот такие  удостоверения (фото). Я таких раньше не видел и не знаю, связаны ли они с умершей собачкой, но, наверное, нет, а если нет, то получается, что в этом доме никто не живет, но все время умирает.

Жить в той квартире становилось все тяжелее. Я считаю себя аскетом, но во мне вдруг проснулся профессор Преображенский, которого начало возмущать, что я принимаю душ в том же пространстве, где и готовлю еду (“Может быть, Айседора  Дункан в  кабинете  обедает,  а  кроликов  режет  ванной. Но я не  Айседора  Дункан!..”). Как-то обидно для самолюбия, почти унизительно. Плюс начала тяготить мысль, что в соседнем здании (кунсткамере) хранятся все эти банки с уродцами в формальдегидном растворе.  А еще по вечерам начала выть собачка скотч-терьер, мне ее было очень жалко, но все вместе это уже чересчур. 

В общем, переехал, но время от времени вспоминал соседку и ее скотч-терьерку. А сегодня увидел в Академическом саду эту парочку с новой собачкой, юной дворняжкой — все трое в приподнятом настроении, собачки резвятся и вообще вся эта компания излучает довольство. Очень за них порадовался. Получается, даже не Васильевском острове иногда происходят хорошие вещи.