У чемпионата мира по футболу есть одно важное свойство: при всей национальной окраске он, как событие, довольно плохо помещается в идеологические коробки. Его можно окружить дипломатическими обидами, политическими оговорками и заранее объяснить зрителю, какие страны теперь «недружественные», а какие международные организации давно стали инструментом чужой воли. Но потом начинается матч, камера пролетает над стадионом, трибуны гудят, игроки выходят из тоннеля, звучат гимны, стартовый свисток — и идеологическая конструкция вдруг перестаёт быть герметичной.

Россия на нынешнем чемпионате мира отсутствует. Большой футбольный сюжет проходит в этот раз без нас, и, казалось бы, это могло бы стать поводом для настоящего державного равнодушия — не наш праздник, не наша сцена.

Но ведь никто всерьёз не отворачивается. Чемпионат показывают по федеральному телевидению, обсуждают, разбирают по группам, фаворитам, судьям, травмам и неожиданным героям. На прошлой неделе в московском телевизионном топ-10 сразу четыре позиции заняли матчи ЧМ, и это, пожалуй, говорит о происходящем честнее любых деклараций. Футбол вошёл в сетку не как ночная экзотика для фанатов, а как большая общая картинка, потеснившая новости, сериалы про ментов и привычную политическую педагогику. На экране играют США, Англия, Франция, Германия и другие представители того самого мира, который в политической риторике давно принято описывать как чужой и враждебный. Но, как оказалось, футбол не спрашивает, вписывается ли радость от гола в текущую внешнеполитическую линию.

Повторять дежурную формулу о спорте вне политики здесь не стоит. Чемпионат мира политичен уже потому, что сборная превращает государство в видимое тело, собирая его в форму, гимн, флаг и толпу, где воображаемое сообщество на пару часов становится почти физическим, а болельщики приносят на трибуны старые счёты, национальные мифы и обиды. Хёйзинга не случайно видел в игре одну из первичных форм культуры.

Именно поэтому российское внимание к турниру так показательно. Мы смотрим не нейтральное развлечение, а главный ритуал национального присутствия в мире, из которого Россию временно вынесли за дверь. Здесь прорывается не любовь к Западу и не капитуляция перед «англосаксонским глобализмом», а более старая неспособность России мыслить себя вне большой европейско-мировой сцены. Ей можно подсовывать декорации «глобального Юга», «суверенных цивилизаций» и альтернативных турниров духовно близких народов, но русский взгляд всё равно ищет не ведомственную копию мира, а сам мир со стадионами, камерами, европейской тактической рациональностью, южноамериканской нервностью, африканскими сенсациями и великими ветеранами, продолжающими спорить со строкой в паспорте. Государственное телевидение, показывая турнир без России, не отменяет официальную риторику, но как бы говорит — «не всё так однозначно». Машина, давно привыкшая к языку изоляции, приносит с американских стадионов совершенно несуверенную радость большого футбола.

И тут очень кстати появляется рекламный Пирло, итальянский чемпион мира, который под почти народную мелодию сообщает отечественному зрителю, что «в каждый дом приходит чемпионат». Реклама, как часто бывает, оказывается честнее доктрины. Не изображая державную скорбь, не обещая альтернативный турнир правильных цивилизаций, она оставляет ночь, фаната, далёкую Америку, великого игрока и простое чувство, что большой футбол всё равно добрался до дома.

Не участвуя, Россия продолжает смотреть на главное футбольное поле планеты. И пока Месси выходит со скамейки, кладёт штрафной Иордании и добавляет к своему последнему танцу ещё один рекорд, сорокалетний Возинья, оставшийся без клуба, держит на руках маленькое Кабо-Верде, а Парагвай выбивает Германию по пенальти, вся суверенная риторика на несколько минут уступает место простой мысли: чёрт возьми, как же хорошо, что чемпионат мира всё-таки существует.