Когда интернет перестает быть привычной вольницей и всё больше напоминает режим КПП, трудно не видеть очевидного. Растут экономические издержки, ломается повседневный ритм, сужается доступ к информации, усложняется рабочая и личная коммуникация. Романтизировать такие ограничения было бы и глупо, и наивно, потому что всемирная паутина давно уже тесно вплетена в рабочие, интеллектуальные, социальные и бытовые процессы. Вырвать её — оставить в привычном укладе зияющую дыру, которую не всякий сможет для себя залатать. И всё же подобный сбой позволяет увидеть не только потестарную логику власти и степень нашей зависимости, но и кое-что менее очевидное — меру незаметного отчуждения от непосредственного опыта.

Данило Дзоло когда-то точно описал эту ловушку позднемодерного мира: ускорение технологической среды не просто усложняет жизнь, но и делает человека всё менее способным удерживать внимание и самостоятельно мыслить. Массив сигналов растёт быстрее, чем механизмы их внутренней переработки, а онлайн-коммуникация начинает подменять собой непосредственный опыт, создавая его символический суррогат. В результате видимое расширение свободы оборачивается сенсорной и когнитивной недостаточностью, при которой СМИ и соцсети всё чаще задают рамки того, что вообще переживается как реальность.

Но именно здесь особенно важно не перепутать диагноз с оправданием. Ведь нас не возвращают из цифрового мира к реальности. Государство и не думает отказываться от цифровизации, наоборот, с высоких трибун только и разговоров что о «суверенном ИИ» и прочих радостях национального прогресса. Ему нужна не отмена интернета, а его одомашнивание, чтобы всемирная паутина стянулась до управляемой локалки, где каждый маршрут проходит через державный шлюз. Впрочем, есть и другая сторона. Запрет здесь редко бывает окончательным. Перекрытый маршрут почти сразу начинает обрастать обходами. Интернет чем-то похож на воздух — можно объявить его подконтрольным пространством, но удержать в кулаке всё равно не получится.

И всё же, когда перебои со связью уже становятся частью рекламной повседневности, а их причины выносят за скобки формулой «неважно из-за чего», не стоит сводить всё к простому ожиданию её возвращения. Тем более уныние, как известно, смертный грех, а десубъективирующая буддистская невозмутимость не совсем республиканская методология. Если цифровая коммуникация затруднена, остаются старые способы не выпадать из жизни: разговор лицом к лицу, встреча как событие соучастия, медленные практики старого мира — книги, дневники, большие тексты, а также малые формы совместности вроде прогулок, спорта и кружков. В общем, всё то, где общение снова требует присутствия, а не только подключения, и где тело и внимание становятся его частью.

Это важно ещё и потому, что свобода в информационном обществе всё больше зависит от когнитивной автономии — способности фильтровать, интерпретировать и удерживать опыт, а не просто получать доступ к новым потокам сигналов. Без этого право на информацию легко превращается в обязанность быть перегруженным, а коммуникация — в бесконечную реактивность без времени на осмысление. Для этой способности Дзоло предлагает формулу habeas mentem — неприкосновенность сознания. Блокировка интернета, конечно, не возвращает её сама по себе, но позволяет хотя бы на время выйти из режима мгновенной реакции и снова поставить вопрос о причинах там, где рекламный язык предлагает обойтись формулой «неважно почему».

Разумеется, ограничение доступа не становится благом от того, что мы нашли в нём побочный смысл. Это болезненное посягательство на свободу, а не духовное упражнение по заказу Минцифры. Но если такие ограничения всё же станут социальным фактом, неизбежно придётся провести своего рода damage control: сохранить доступ там, где его ещё можно сохранить, и удержать за собой те формы жизни, которые не требуют разрешения у цифровой проходной.