Я видела его собственными глазами — сизый от времени полустертый порядковый номер заключенного концлагеря, татуированный на руке — руке моего деда Павла, сухого, как трость, и седого как лунь. Седого с тех самых пор, как он, контуженный разведчик, оказался в немецком плену, в лагере военнопленных где-то в Польше — я знаю очень мало про это, ведь он не любил об этом рассказывать.

Он вообще был всегда молчалив и невозмутимо мрачен, не обнимал ни детей, ни внуков. И выражение его лица не менялось даже тогда, когда он уверенным сильным движением резал горло баранам или вонзал длинный нож в сердце свиньи. Я представляла при этом, как с той же молниеносной точностью он вонзает клинок в сердце врага, и думала, сколько раз он мысленно расправился со своими мучителями.

В концлагере мой дед выживал два адских года. Не от него, от мамы знаю про крайнее истощение от царившего там голода. Дед говорил так: «Несешь едва эту миску с двумя картошками, а сил нет совсем, и две ступеньки, ведущие в барак, кажутся такими непреодолимо высокими». Но он выдержал все испытания плена и дожил до момента освобождения польскими войсками, и вернулся к своей семье, но не домой — ведь дома на тот момент уже не было.

Деревенский дом, откуда дед уходил на фронт, попал под каток немецкого наступления в первый же год войны, он находился под Полтавой. Бабуля Мария вспоминала, как они с соседями собирали урожай в поле под фашистскими бомбами, как ей с четырьмя детьми помог спастись от голода совет еврейской женщины закопать осенью в землю картофельные очистки, что взошли и дали сытный урожай, как их эвакуировали в холодных товарных поездах на Дальний Восток страны.

Дед Павел вернулся из концлагеря живым и родил со своей Марией еще двоих детей, в том числе, мою маму Лиду, стал патриархом огромного рода, расселившегося по всему СССР, прожил замечательную, наполненную жизнь и умер на руках любимой Марии в глубокой старости.

Ученые выяснили недавно, что опыт пребывания в концлагере настолько глубоко травмирует, что остается в генах, и передается будущим поколениям, в том числе, внукам, и от того мы такие депрессивные и тревожные. Я не знаю, может, и передается. Что точно знаю, опыт предыдущих поколений лучше всего передается через личные воспоминания участников событий – их трудно подменить. Так что считаю, мне повезло соприкоснуться с очевидцем, своими глазами увидеть это — порядковый номер на человеческом теле, низводящим живое существо до разряда бездушной вещи. И это детское впечатление не изгладить, оно не позволит пересмотреть реальный смысл событий, и впарить мне какие-то версии, нормализующие дегуманизацию и преступления против человечности. Мне никогда не придет в голову оправдывать тех, кто готов превращать в вещи других ради какой угодно идеологии и цели.

Я сама не забуду, детям и внукам не позволю забыть, что алое знамя реяло на Рейхстагом не просто так, оно реяло в знак победы над идеологией, закрепляющей право одних уничтожать других по надуманному поводу; что изваяния советского солдата с ребенком на руках совсем не зря ставили в своих столицах европейцы; что у попытки переписать эту историю нет иной цели, как заставить забыть ужасы нацизма и проложить дорогу его возрождению.

Поэтому 200 грамм фронтовой и черный хлеб деду Павлу в этот святой день, «Они сражались за Родину», «Иваново детство» и «Семнадцать мгновений весны» на экране, и пусть алые знамена гордо реют над городами и селами. Мы помним и помнить будем.

Главред Логинова