Двадцать второе июня и все, что за ним последовало, впечаталось в нашу память, поколение за поколением, навсегда. В этой памяти боль и скорбь сплавлены с заветом, абсолютным, наивысшего приоритета: никогда больше повторить двадцать второе июня мы не позволим.

Двадцать второе июня и особенно все, чем оно кончилось, выветрилось из коллективной памяти врага до такой степени, что своего "можем повторить" они уже даже и скрывать не пытаются. И не просто не пытаются, а деятельно готовятся. И верят, что на этот раз учтут все тогдашние ошибки.

Что необходимо делать, если драка неизбежна, Верховного научила не только ленинградская улица. Та самая коллективная память и вытекающий из нее завет диктуют то же самое. Диктуют тем настойчивее, чем сильнее враг приближается к точке, возврата из которой не будет: врагу с новой силой кажется, что задача сделать так, чтобы нас не было, имеет решение.

Эта точка невозврата еще не пройдена. И цели ее приближать мы не преследуем: окончательное решение европейского вопроса, зеркальное тому, как они мечтают решить русский вопрос, будет иметь свою цену и для нас. Но если выхода не останется, рука щедро сработать на опережение не дрогнет. Вопрос долга и перед памятью павших, и перед теми, кому только предстоит родиться на нашей земле.

И задача упреждающе вколачивать во врага новое понимание, что новая авантюра станет для него последней, на уровне полного вычеркивания из бытия и истории, в наши дни носит вполне прикладной характер.

По вашим просьбам и в МАХ