ПРЕЖДЕ РЕЧИ

*
Недальний ветер, светлый и студёный,
врастал в отлива меленький песок.
...И краткий дождь, слегка наискосок,
и белый камень, древний, некрещёный
запечатлелись в зыби предрассветной.
И как там? - «слабый женский голос...
...пел».
Во мне росла не женщина, но ель,
сутулая от северного ветра,
и остров рос, и маленькая выдра.
И тяжестью наполнена была
тягучая и теплая смола.
И я запоминала: долгий выдох,
и долгий жар потухшего огня,
и запах влагою набухшей пыли,
и эти все, которые любили,
и думали - меня,
но не меня.

*
Только музыка длится, но вовсе не речь,
можно резать волну или речкою течь,
или озером видеть, как лисы
осторожно подходят напиться: встречай.
...Потому что на поле цветёт иван-чай,
И бессмертник, и тысячелистник, -

Потому-то я больше все это, чем я,
больше гладкие камни под кожей ручья,
больше музыка, что бессловесна
и в немыслимой точности странно легка.
Да, пускай я пронзившая поле река,
древоточец под кожей древесной.

Не поместится в нем никакая вина,
не поместится в нем никакая война,
неуклонное только движенье.
Только речке бежать, только музыке петь.
Наклонился над озером старый медведь
и вбирает свое отраженье.

*
Нерожденные дети тюленьи поют в подбежавшей волне.
Поднимается тело прилива, почти до краёв
наполняя безвременье белых ночей.
Все бледней
Беломорье моё и Онего твоё.

Как же страшно кончается молодость, Боже ты мой,
где она, моя нежная и довоенная, где?
В этих белых ночах нет границы меж явью и тьмой
ирреального, только песчаные искры в воде.

И никто, кроме древней волны, не хранит мою тень,
и никто не запомнил, какой я хорошей была,
и похожий на воду и камень, мелькает тюлень
с человеческим криком, не чая тепла.

(не забудь меня вовсе)
(ты все же забудешь меня,
как забыли любые любимые, - впрочем, я тоже
мало помню их лица).
У волн под морщинистой кожей
проступает корабль, его мачты остры, его рынды звонят...

*
Дух, который рыщет, где хочет, - может, в этой гагаре,
крик ее, словно музыка доречевая
над обкатанными камнями летит, взмывая
в серое надпространство на грани дождливой мари
и белой ночи.
Рыщет, говорю же, где хочет.

Я сижу на мокром камне, а камни сплетаются в лабиринты.
и уходят туда, где гладь морская литая
переходит в небо, в нее опрокинутое.
Что ты на меня смотришь, птица, почему-то не улетая?

Небо близко. Смеётся ребенок в зеленом дождевике,
камушек зажимая в не тронутой солнцем руке.
И все это язык, которого не было никогда,
но который рождается из смертной любви человечьей.
И высокие сосны возносятся, словно свечи
над кануном, и переходит в песок вода.

*
Признаки этих сливающихся с небесами мест:
детские выкрики птиц, тонкий писк комара и
прилив, что каждый раз пишет новый текст
и снова его стирает.

Не камни, что стояли века и теперь стоят,
но вдох перед птичьим криком и муравей под медвежьим боком.
Мы не знаем лица Господня, но знаем его взгляд,
мир проявляется, откликаясь Богу.

Отворачиваешься от солнца, но видишь молочный свет,
что таится внутри слоистого кварца,
некоторое тайное присутствие в движении лет.
Человеку не суждено оставаться

в расстоянии между сосен и движенье волны,
в воздухе после взмаха крыла птицы,
но Ты, что смотришь на нас, приди и вселися в ны.
Между двумя камнями чуть больше света, чем может вместиться.

*
Свет существует сам по себе независимо ото дня,
рыба проходит у дна, не оставляя следа и слова.
Нет никакого имени у меня,
ни нареченного, ни земного.

Только простые вещи - кто понял их, тот и прав:
медленное существование лишайника в круговороте
цветенья неярких северных трав,
а также отданный на откуп природе

плавник, что ныряет в волнах: обтесанное морем бревно,
может быть, бывшая лодка или тело древесное;
влажный после ночи сфагнум, пенная знобь,
нечто безымянное, бессловесное.

«Там, где нарастает нездешний свет,
слышишь ли, как разрывает живую пленку,
имя, которого у тебя еще нет», -
рыба говорит своему рыбенку.

Анна Долгарева

#стихи

июль 2026, Соловки