В литературном анклаве говорят: «Не всё, что стихи – поэзия!» и дополняют, комично отзеркаливая фразу: «А поэзия – не всё, что стихи!» Отчасти соглашусь. Я видел на войне парней, которые олицетворяли для меня саму суть поэзии, но даже понятия не имели о том, что она существует.

Только ведь пока не напишешь о них, об этих парнях, вернувшись с фронта и посадив себя за старенький ноутбук, пока не облечёшь увиденное в литературную форму, его как бы и не существует. Всё то же самое происходит с поэзией. Она лишь морок, пелена в глазах смотрящего. Но стоит мало-мальски зарифмовать этот морок, придать пелене форму текста, и вот уже мать русского языка – Поэзия – обретает явственные черты, становится осязаемой, настоящей. Можно прикоснуться к ней, прижать к себе, ощутить вкус, цвет и запах.

Помню свой первый выход на Пэшку. Небо «грязное», по нам работают пулемёты, останавливаться на открытке нельзя. Бегу, уткнувшись носом в землю, ныряю из одной воронки в другую, карабкаюсь на холмы, как могу, скатываюсь вниз, ни секунды не мешкая, чтобы пули не успели поймать меня, задыхаюсь до рези в горле, потому что броня сдавливает грудь да и порох в пороховницах уже давно отсырел – за плечами полвека жизни, и тут, оказавшись на вершине небольшого пригорка, отрываю взгляд от земли, чтобы перевести дыхание, выкашлять хрип в горле, чтобы увидеть впереди бегущего и не сбиться с тропы, но вижу... развалины древнегреческого храма в городе-крепости. Не Пэшку. Реальность войны уходит в небытие. Забываю о ней.

Первые лучи солнца падают на раскуроченные бетонные плиты Пэшки под углом, превращая здание в белокаменное, почти мраморное, подёрнутое желтизной времени.

Лица парней, тощие, измождённые, лица парней, бегущих впереди и потерявших из поля слуха моё хриплое дыхание, потому оглянувшиеся на меня, обретают черты мифических воинов – полулюдей, полубогов.

И нет уже никаких автоматов у них в руках, только мечи, короткие мечи, убранные до поры в ножны и помогающие держать равновесие на узкой тропе, а броня – это уже не та броня, которую видит каждый, разглядывая фотографии воюющих парней. Это мускульные кирасы с медными вставками.

Ещё вчера... Какой вчера! Ещё каких-то полчаса назад перед выходом на финальный, самый опасный отрезок тропы, находясь в перевалочном блиндаже, я видел на головах парней кондовые каски времён Великой Отечественной, непонятно, каким чудом сохранившиеся до наших дней и выданные им, что называется, на «отвалите», но теперь на фоне развалин древнегреческого города-крепости передо мной мелькали «шлемоблещущие» фигурки, коими до краёв напичканы гекзаметры гомеровской «Илиады».

Слышу крик: «Здесь останавливаться нельзя!», но в тот момент я, поражённый увиденным, восхищённый, застывший перед величественной красотой, боялся шелохнуться, упустить из виду представший передо мной образ. «Здесь останавливаться нельзя!» – эту фразу потом слышал не раз и сам произносил её, чтобы поторопить парней, первый раз вышедших на тропу. Кому-то казалось, что парни останавливаются, потому что задыхаются с непривычки, но я-то знал истинную природу оцепенения!

Мрамор, бронза и медь, а не бетон и проржавленный металл. Только они были в моих глазах, в глазах смотрящего, как морок и пелена, не были частью литературы, не обернулись в поэзию, пока я не сел и не записал увиденное.