Когда я учился в школе, в нашем классе был очень странный мальчик. У него были проблемы в развитии, он плохо говорил и был не способен учиться. Учителя ставили ему хорошие оценки за самые простые вопросы.
— Мишенька, скажи, кто написал «Горе от ума»?
Мишенька молчит, стоя у своей парты и глупо улыбаясь, заламывает руки.
— Пушкин, — робко отвечает тот.
— Подумай еще, — аккуратно поправляет учитель.
— Грибоедов, — вдруг вспомнив, отвечает Мишенька, не убирая с лица смущенной улыбки.
За подобные ответы Мишенька получал четверки и пятерки, в то время как мы подвергались более сложным вопросам и редко получали хорошие оценки.
Если в начальном классе я был терпелив к Мишеньке и не замечал его странностей, то в средней школе все изменилось. Мы невзлюбили Мишеньку всеми нашими маленькими, детскими душами. Завидовали его хорошим оценкам, которые он несправедливо и легко получал, возмущались, что он учится с нами, а не в коррекционной школе, и смеялись над его глупым, ничего не выражающим взглядом.
От нечего делать мои одноклассники тратили целые перемены на то, чтобы поиграть его рюкзаком в футбол. Мишенька никогда не плакал и быстро научился отстаивать себя. Он злился, когда ребята начинали его дразнить, кричал, сжимал кулаки, грозился, что все расскажет учителям, но все его попытки урезонить обидчиков сводились только к смеху над ним.
Я никогда не участвовал в подобных издевательствах, но и никогда не вставал на защиту Мишеньки. Он не злил меня, но был мне до невозможности противен. До сих пор я не могу понять, почему он вызывал у меня такое сильное отвращение.
И хоть я не пинал его портфель и не смеялся над ним, но все равно был к нему очень жесток. Не знаю, почему учителя сажали нас вместе, — для меня это было настоящей пыткой. Я буквально делил с ним парту, разделяя ее карандашами на ровные половины, и шипел, если его локоть заходил на мою половину. Я рассказывал всему классу, как от него воняет, жаловался на свое плачевное положение и говорил много гадостей, которые сейчас не могу вспомнить.
Когда нас посадили первый раз вместе, Мишенька мне улыбнулся, а я, взяв свой стул, демонстративно отсел на самый угол парты, чем вызвал громкий смех одноклассников и гнев классной руководительницы. С криками отругав меня за непристойное поведение и неуважение к однокласснику, я после такого публичного унижения возненавидел Мишеньку еще больше и совсем не смотрел в его сторону. Злился, когда замечал, что он у меня списывает, кривился, когда он обращался ко мне, и всем своим видом изображал страдание, когда он просто сидел рядом.
Своей ненавистью я предал его, и думаю, Мишенька тяжело перенес мое презрение, ведь раньше я относился к нему совсем по-другому. В начальной школе я жалел его за то, что с ним никто не хочет дружить, удивлялся его неспособности учиться, из-за чего даже несколько раз самостоятельно старался научить его азбуке. Помню, как в своей детской книжке рисовал карандашом буквы в разных уголках иллюстраций и просил Мишеньку найти их в алфавитном порядке. Мишеньке нравились такие игры, и он с большой радостью принимался их искать.
Он всегда был очень тихим и ни с кем не разговаривал. Когда он первый раз разозлился на одноклассников, я очень удивился тому, что он способен на злость. Но не помню, чтобы Мишенька злился на меня. Он помнил того, кто учил его буквам и был его первым другом в школе.
Не знаю, что изменилось и почему у меня вдруг проснулось такое к нему отвращение. Но он, видимо помня мою прежнюю доброту, еще какое-то время старался обратиться ко мне, но безуспешно. Скоро его попытки прекратились, и он перестал искать моего внимания и почти ничего не говорил. В шестом классе Мишенька нашел себе друга, такого же странного и одичалого. Он был из параллельного класса и агрессивнее Мишеньки. Когда они ходили вместе, их не решались задирать. Сейчас, вспоминая об этом, я тихо радуюсь тому, что у него появился друг. Эта горькая радость, с привкусом несмываемой вины, немного облегчает, но совсем не оправдывает меня.