Помимо тщеславия и гордости, которые идут со мной рука об руку, есть еще и другая опасность: поверить в себя.
Некоторые современные эксперты, проповедующие духовный рост через самолюбие и самолюбование, наверно, покрутят у виска пальцем на мои слова, но я знаю, о чем говорю. До недавнего времени я не до конца понимал выражение «поверить в себя больше, чем в Бога» и не знал, что оно значит и как может быть связано со мной. Как и большую часть всех существующих во мне пороков, этот я не считал своим. Мне часто кажется, что вот этого-то во мне точно нет, а если и есть, то в допустимых дозах.
Гордость? Есть немного, но она здоровая и вообще-то нужная! Любовь к деньгам? Небольшая, ну а куда ж без денег в наше-то время! Жалость к себе? Увольте, я себя никогда не жалею, ведь, ах! у меня была такая тяжелая и печальная жизнь, что я совершенно не умею этого делать! Я верю в себя? Не смешите, я жалок и ничтожен, но даю вам слово, что я обязательно изменю себя, а вы еще вспомните, как никто, даже я сам, не верил в меня!
Все это смешно, нелепо и глупо, когда, оглядываясь назад, смотришь на свои размышления. Если я не вижу в себе чего-то, то только потому, что слишком сильно люблю себя и не замечаю изъянов.
Раньше, например, меня возмущало мнение, что низкая самооценка — это плохо. Будто бы это гордость, грех и вообще преступление перед Богом. Я злился, скалил зубы и тявкал на каждого, кто решался меня в этом обвинить.
«Откуда вам знать, что такое ненависть к себе?!»
«Оставьте меня в покое, без вас тошно!»
«Не смейте обвинять меня в моих ранах, разве вы не видите: я страдаю! Что-что? Вы хотите мне помочь? Нет уж, простите-извините, помощь мне не нужна, и в конце концов, отстаньте! Не мешайте страдать!»
В моей ненависти к себе, как бы абсурдно это ни звучало, было много дешевой, отравляющей меня гордости. Я гордился своим страданием и тоской, которая делала меня угрюмым и загадочным. Я с наслаждением рассказывал о душевных терзаниях, с прискорбным видом сокрушаясь о своей горькой судьбинушке. Но ведь я не пустослов, я мудр и смиренен, а потому и о своем страдании рассказывал лишь тем, кого считал достойным его выслушивать. Я с презрением и завистью смотрел на всех тех, кто не стеснялся выставлять на показ свое «мелкое» горе, бросался его обесценивать и с упоением убеждал себя, что мое страдание лучше: оно красивее и сложнее.
Я берег его как драгоценность, любил ковырять его корни и вздыхать о том, как же я несчастен. Может быть, поэтому ничего не менял в своей жизни, но всей душой мечтал о переменах. В глубине души я требовал к себе жалости, ведь самому себе не позволял жалеть себя. А как же иначе? Тогда мое страдание было бы не таким красивым!
Я томился в ожидании чужих восхищений, ждал кого-то, кто мог бы пожалеть меня и спросить: «Как же это ты живешь с таким грузом?».
Я был скрытым гордецом и злился на правду, которую был не способен принять. Я искренне верил, что во мне нет никаких пороков, что я жертва и не заслуживаю таких обвинений.
До сих пор, даже обличив самого себя, я боюсь этого статуса. Я понимаю, что в этом страхе обличения кроется страх неуверенного в себе человека, который, ради чужого расположения и любви, хочет казаться лучше, чем он есть.