Когда отрекаешься от современной культуры самообожания и начинаешь переламывать себя, то кажется, будто весь кошмар уже позади. Ты видишь луч света сквозь трещины в тюремной стене, находишь лекарство, которое уничтожит скопившуюся внутри гниль, и сажаешь своё эго на диету, чувствуя, что ужас этого абсурда уже подходит к концу.
От радости и благодарности за это спасение я ослеп едва ли не на следующий день. Гордость, воя от предстоящего уничтожения, бросается на защиту своего существа — и вот ты уже окутан новыми, фантастичными иллюзиями, от которых, казалось, смог спастись.
Гордость ставит новый статус — «святость» — раскалённым клеймом прямо на лоб, пока тщеславие торопливо выписывает новый сценарий и нашёптывает мне слова благодати, по-прежнему хваля меня за то, что я лучше остальных.
Проходит неделя — и вот ты уже свысока смотришь на остальных, сохраняя на роже благолепное выражение. С жалостью, в которой скрывается презрительное «Как можно быть таким грешным?», ты смотришь на тех, кто ещё остался в прошлой жизни, укоризненно качая головой и благодаря Спасителя за то, что не пал так низко. Тут уже и голос той же гордости благоговейно шепчет в самое ухо: исповедуешься ты лучше остальных, и Писание читаешь чаще, за собой следишь и в храм каждое воскресенье ходишь. Никого не осуждаешь, всех прощаешь, ещё чуть-чуть — и к лику святых причислят за такую «чистоту» и «благонравие». Того и гляди, миро вместо слёз польётся!
Этот новый язык гордости и ненасытного тщеславия кажется истиной, и вот, утопая в слюне от собственного благолепия, я уже киваю головой, самозабвенно соглашаясь со всем, что приходит мне в голову. Ведь как же я могу быть неправ? Всё уже позади, все эти гордости, осуждения и лицемерие — в прошлом, а я уже достаточно покаялся и больше не имею пороков.
Нет ничего лучше пощёчины, которая в моменты такого забвения возвращает обратно в чувство и заставляет проснуться.
Что же до моего состояния сейчас? Это написанное обличение приводит мою гордость в ужас. Она хватает меня за плечи, истерично нашёптывая, что я налгал, выставил себя хуже, чем есть на самом деле. Она пророчит мне унижение, уверяет, что от меня отвернётся каждый, кто прочтёт эти грязные и непозволительные вещи, требует смягчить обвинение, призывая быть «благоразумным». Чувствуя её тревогу и страх, я понимаю, что наконец попал ей в сердце, если оно у неё, конечно, есть.