Чем интересна Абхазия с социально-политической точки зрения?

1) дистанция власти в стране ощутимо меньше, чем в России: встретить президента или вице-президента можно в кофейне, немного поговорить с ним, а где-то и донести какую то мысль в обход всех формальных процедур и кабинетов. Очевидно, что складывается эта низкая дистанция из двух факторов: географии (страна как никак маленькая) и культурно-психологических особенностей;

2) конечно, социальная структура строится по клановому, племенному принципу. Местный патриотизм здесь запредельный, очевидна роль местного происхождения на принадлежность к тому или иному политическому клану. Отсюда политику очень сложно дистанцироваться от местной идентичности: племя просто не поймет;

3) системообразующим «якорем» идентичности является Отечественная война 1992-1993 гг. Практически все мужчины старше 40 лет участвовали в этой войне, а женщины, старики и дети были свидетелями этих событий. Это безусловно сказывается на артефактах исторической памяти: улицы носят имена героев, вдоль дорог портреты погибших, ветераны обслуживаются вне очереди и т.д. Чувствуется ли поляризация на участников войны и гражданских? Нисколько.

#мнение

На этой неделе читаю лекции в Абхазии от Российского общества «Знание», поэтому с постингом в УМП придется повременить. При том, что в Абхазии тг работает без прокси и впн, а местные говорят, что есть проблемы с доступом в макс. В общем, баланс цифровых платформ в природе.

#новости
#мнение

Научить человека быть счастливым — нельзя, но воспитать его так, чтобы он был счастливым, можно — Антон Макаренко, советский педагог и писатель.

#цитата

В основе книги лежит образ мира как пирамиды, состоящей из каст. Ключевое отличие между ними, по мнению Крола, не в размере дохода как таковом, а в природе этого дохода. Низшие касты (Рабы, Жандармы, Чиновники) продают свое время, физические или профессиональные навыки. Поэтому их доход линейно ограничен количеством часов в сутках и волей работодателя. Средние касты (Профессионалы, Предприниматели) продают не только время, но и репутацию: они могут выбирать заказы, брать более высокую цену, но все равно остаются заложниками личного труда. И только высшие касты (Бизнесмены, Олигархи, Властители) владеют системами, которые приносят доход вне зависимости от того, тратят ли они на них личное время.

Крол вводит понятие ролей. Роль — это устойчивый набор стереотипов восприятия и действия, определяющий, как человек решает проблемы и строит отношения с людьми. Автор выделяет около десятка ролей (Исполнитель, Специалист, Преподаватель, Торговец, Управленец, Предприниматель, Финансист, Политик, Лидер и др.) и утверждает, что именно доминирующая роль, а не специальность, предопределяет личное развитие. Большинство людей, по его наблюдениям, застревают в ролях Специалиста и Преподавателя, потому что их учили отвечать на вопрос «как?», но не научили общаться с людьми, продавать и управлять. Между тем, пишет Крол, мы живем в мире людей, а это значит, что продвижение по социальной лестнице зависит не от того, как вы оперируете абстрактными понятиями, а от того, как вы выстраиваете отношения с теми, от кого зависят решения о вашем доходе и статусе.

Автор приходит к выводу, что повышение касты невозможно без смены доминирующей роли. Специалист, который считает, что начальник глуп, поскольку не разбирается во всех тонкостях его работы — вряд ли сможет стать начальником, пока не перестроит систему ценностей, стереотипов и привычек. В этом контексте образование и специальность не имеют значение. По Кролу имеет значение лишь набор ролевых качеств. Поэтому он призывает не искать профессию, приносящую удовольствие, а учиться видеть любую деятельность как инструмент для достижения результата.

Конечно, автор не учитывает культурные, исторические и институциональные различия между странами, сводя все к универсальным законам «кормушки». Кроме того, книга написана с явной установкой на экономический успех и игнорирует другие измерения человеческого существования, что делает ее полезной в эпоху капитализма, но все же однобокой. Тем не менее книга Крола полезна в качестве рефлексии по поводу соотношения личных и профессиональных навыков с желаемым образом статуса и дохода. Автор не сводит все к мысли, что образ жизни давно решен за вас, а предлагает осознать, что жизненный успех (равно как и определение критериев этого успеха) строится на личных усилиях и способности выстраивать командные взаимодействия, находить наставников и покровителей по ходу личного и профессионального развития.

#мнение

Теория каст и ролей

🟦 Под авторством Алексея Крола, предпринимателя и писателя, автора стартап-проектов в Кремниевой долине.

🟦 Для людей, интересующихся скрытыми пружинами социальных процессов.

🟦 Автор описывает касты современного общества: чиновники, жандармы, рабы, профессионалы, топ-менеджеры, олигархи, бизнесмены, властители, жрецы и др. Чем выше каста — тем большими свободами и возможностями обладают ее члены. Переход из касты в касту определяют роли, которые играет человек на жизненном пути.

📍«Лучшая книга, раскрывающая истинное устройство современного мира. Рекомендую» — Андрей Масалович, эксперт в области конкурентной разведки и кибербезопасности, основатель Avalanche.

#почитать

Сегодня отмечается День памяти российских воинов, погибших в Первой мировой войне 1914-1918 годов, который официально был введен 1 августа 2013 года в преддверии юбилея со дня вступления России в первую глобальную войну.

У ряда историков война называется забытой: Вторая мировая затмила своего предшественника, несмотря на то, что она являлась прямым следствием её итогов. Россия потеряла в годы ПМВ свыше двух миллионов человек на фронте и миллиона человек среди гражданского населения — большие цифры, которые лишь усугубляли демографический фон XX века для нашей страны. Кроме того, в советской историографии накладывался фактор забвения на ПМВ в силу нового политического языка, где участие России рассматривалось с позиций империалистических войн. Важно не забывать историю и место России в этом масштабном конфликте.

С точки зрения макропроцессов Владимир Ленин прекрасно операционализировал существующие на тот момент явления. Трансформация капитализма на европейском пространстве в империализм (расширение власти за счет экспансии, в том числе, проведения колониальных завоеваний) прекрасно объясняет как масштабность конфликта, так и одну из первопричин амбиций Тройственного союза (Германия, Австро-Венгрия, Италия). С другой стороны, опыт итогов ПМВ учит тому, что нельзя выжимать все соки из проигравших — велик риск получить реванш.

Что еще обнажил этот конфликт? Для мирового опыта, пожалуй, то, что войны начинаются из политических/геополитических соображений, а победа достигается промышленным и человеческим потенциалом. Для российского опыта самым важным уроком является образ победы и роль элит в консолидации общества перед этим образом. Тогда царскую власть не критиковал разве что ленивый: в интеллектуальных кружках это даже было модно, почетно. Проблему усугубляло то, что ряд петербургских элитариев и не думал снижать уровень потребления на фоне боевых действий: в столице работали рестораны, устраивались публичные вечера. Это стало благоприятной почвой для революционеров, которые разжигали противоречия внутри социума, ведь ПМВ — это время еще больших мобилизаций, где скрывать противоречия становилось все трудней. Поэтому доверие — очень хрупкий элемент общественного согласия, который требует исполнения обязательств не только от широких слоев общества, но и от элит.

#мнение
#история

Об особенностях политических переговоров

Уголок молодого политолога специально для Григорианской мысли

Все помнят, как Дональд Трамп презентовал себя в качестве величайшего мастера заключения сделок, а в российской практике Павел Грудинин также пытался построить свой политический образ на мощном опыте в бизнес-среде. Но так ли это на самом деле? Достаточно ли опыта управления большой корпорацией и коммуникаций с поставщиками или контрагентами в бизнесе, чтобы преуспеть в политических коммуникациях? Можно выделить следующие принципиальные различия:

В политике уступка по одному вопросу становится разменной монетой по совершенно другому аспекту, не связанному ни логически, ни юридически: климат увязывается с безопасностью, а экономика с позицией в Совбезе ООН. Эта связанность создает поле для сложных многомерных сделок, но одновременно делает переговорный процесс крайне непрозрачным и трудно прогнозируемым, поскольку реальные интересы сторон часто скрыты за публичной риторикой.

Если бизнес-переговоры, даже самые сложные, все же вращаются вокруг ограниченного набора параметров (цена, качество, сроки, гарантии), то политический диалог затрагивает десятки и сотни взаимосвязанных тем: от безопасности границ до культурного обмена, от технологического суверенитета до исторической памяти. Каждый из этих вопросов, в свою очередь, раскладывается на множество интересов, и согласование одного блока неизбежно влияет на другие, порождая бесконечные цепочки уступок и требований. Политические переговоры редко завершаются финальным соглашением, скорее, открывают новые раунды.

Количество сторон за столом в политике также несопоставимо с бизнес-средой. В то время как корпоративные переговоры обычно ведутся между двумя или несколькими четко идентифицируемыми компаниями, политические переговоры — это всегда игра с множеством акторов: государства, международные организации, транснациональные корпорации, региональные блоки, оппозиция и т.д. Каждая из этих сторон имеет свои интересы, которые могут пересекаться, конфликтовать или временно совпадать, что требует постоянного построения коалиций: сегодняшний союзник по одному вопросу становится противником по другому, и эта динамика делает переговоры похожими на шахматную партию с одновременно идущими играми на нескольких досках. Умение выстраивать временные альянсы, выходить из них и пересобирать конфигурации — ключевой навык политического переговорщика, тогда как в бизнесе коалиции более стабильны и институционализированы.

Одним из самых сложных аспектов политических переговоров является их двухуровневая структура: переговоры ведутся одновременно за столом (между официальными делегациями) и через стол (между лидерами, внутри элитных групп, через неформальные каналы). Любое публичное заявление или предложение должно учитывать не только реакцию внешнего оппонента, но и внутриполитические ограничения: общественное мнение, альянсы внутри правящей элиты. Каждое движение за столом отражается на внутреннем балансе сил, и именно эта двойная игра часто определяет исход переговоров больше, чем содержание самих предложений.

Если для успешной коммерческой сделки достаточно понимания рынка, продукта и конкурентной среды, то политический переговорщик должен ориентироваться в истории отношений между странами, в конституционных процедурах, в международном праве, в культурных кодах, в психологии лидеров и в сложных межведомственных отношениях внутри собственной системы. Здесь нет стандартных шаблонов или формул успеха — это знание накапливается десятилетиями, и передается через стратегическую культуру, ведомственные традиции, опыт госуправления.

В политическом измерении победа одной стороны не обязательно означает поражение другой: можно одновременно усилить безопасность всех участников, можно создать общие экономические блага, можно согласовать правила игры, выгодные всем.

Однако эта же ненулевая природа создает иллюзию, что компромисс всегда возможен, тогда как на практике многие политические противоречия являются экзистенциальными — их невозможно разрешить распределением ресурсов, потому что они касаются идентичности, ценностей или базовых представлений о справедливости.

Наконец, культурный и политический бэкграунд оппонентов в политике — полноценная часть переговорного процесса. То, что кажется уступкой одной стороне, другой представляется унизительным диктатом: историческая память и политическая культура напрямую формируют восприятие предложений. Именно поэтому недостаточно иметь экономического чутья или способностей умелого организатора: нужно системное понимание сложностей политического процесса

Дмитрий Завирюхин, политолог, член Экспертного клуба «Дигория», специально для канала DOFA

Выборы генерального секретаря ООН организация встречает в состоянии кризиса. В этих условиях ключевым критерием для оценки кандидатов становится способность лоббировать и артикулировать множественные интересы, что позволит вернуть ООН влияние и финансирование. Начало процедуры предварительного голосования в Совбезе ООН по каждому из кандидатов лишь подтверждает этот критерий: кандидату необходимо набрать минимум 9 из 15 голосов «за» при отсутствии вето со стороны постоянных членов.

Всего за пост генсека ООН претендуют шесть кандидатов. Фаворитом гонки можно считать действующего главу МАГАТЭ Рафаэля Гросси. Свой политический капитал Гросси заработал на предотвращении ядерных кризисов, включая миссии на Запорожской АЭС и в Иране. Посредничество в решении подобных вопросов может повлиять на наличие положительных оценок как со стороны России, так и от западных стран-членов СБ ООН.

Самый сильный конкурент Гросси – бывший президент Чили и экс-верховный комиссар ООН по правам человека Мишель Бачелет. Она активно продвигает нарратив о реформировании ООН и способна аккумулировать поддержку стран Глобального Юга, однако в силу своих левоцентристских позиций она может быть негативно воспринята трамповской администрацией.

Стоит принимать во внимание кандидатуры генсека ЮНКТАД Ребеки Гринспан, а также бывшего председателя Генеральной Ассамблеи ООН Марии Фернанды Эспиноса, которые имеют внушительный опыт работы в международных структурах. Однако назначение кого-либо из них послужит сигналом вынужденного компромисса между членами Совбеза.

Пока в Западной Европе папы и короли вели многовековую борьбу за ренту, оспаривая друг у друга право назначать епископов и аббатов (ведь речь шла о больших владениях с ресурсами и крестьянами), Византия выстроила принципиально иную модель отношений светской и духовной власти, тем самым обеспечив себе политическую стабильность практически на тысячелетие.

В Византии император считался наместником Бога на земле. Традиция уходила корнями в эллинистический культ правителя и римский императорский культ, но в христианскую эпоху получила богословское оформление. Император созывал вселенские соборы, утверждал их решения, назначал и смещал патриархов. Константинопольский патриарх был не самостоятельным главой церкви, а высшим чиновником имперского религиозного ведомства.

Механизм работал безотказно. В 730 году император Лев III начал иконоборческую политику. Патриарх Герман возразил, и был немедленно смещен. На его место назначили Анастасия, полностью разделявшего линию императора. Патриарх мог быть отправлен в отставку, сослан или ослеплен: ровно как любой другой чиновник, вступивший в конфликт с императорской волей. Церковные соборы превращались в инструмент государственной политики: император утверждал повестку, председательствовал через своих представителей и добивался нужных решений. Богословские споры могли быть прекращены единственным императорским указом, и оппозиция если и возникала, то быстро подавлялась.

Эта модель решала главную проблему, которая столетиями сотрясала Западную Европу. Византия не знала религиозных войн, подобных тем, что раздирали Священную Римскую империю после Реформации, и даже не имела аналогов спорам об инвеституре XI–XII веков. Государство обеспечивало единство веры и церковной организации, и это единство укрепляло имперскую идентичность. В империи, где население говорило на греческом, сирийском, коптском, армянском и множестве других языков, единая православная вера с единой иерархией, подчиненной одному центру, работала как консолидирующий механизм. Епископы даже выполняли административные функции: судили, собирали налоги, руководили провинциями в отсутствие военных. Другими словами, они были продолжением государственной машины.

Были у этой модели и специфические особенности. Любой богословский спор мог быть отражением политической борьбы. В иконоборческий кризис VIII–IX веков иконопочитатели и иконоборцы боролись не столько за догмат, сколько за влияние при дворе и за контроль над патриаршим престолом. Когда император менял позицию, церковная иерархия разворачивалась вслед за ним.

После захвата Константинополя крестоносцами в 1204 году православная церковь осталась без императорского покровительства. Ей пришлось договариваться с латинскими властями, искать союзников среди раздробленных греческих государств, вести самостоятельную политику, не имея ни ресурсов, ни легитимности для автономного существования. В 1453 году падение империи одновременно означало крах модели, где духовная власть была неотделима от светской. С той поры Православная церковь стала чаще ассоциироваться с Московским царством, чем с Византией.

Византийская модель доказывает, что максимальная централизация и подчинение всех институтов государству обеспечивают внутриполитическую стабильность до тех пор, пока центр силен. Но как только центр слабеет или исчезает, система оказывается беззащитной: не остается структур, способных действовать самостоятельно. Это не аргумент против централизованной власти, а исторический урок о том, что обеспечение управляемости государственной машины строится на механизмах преемственности власти и адаптации государства к кризисам.

#мнение
#история

Анонимный вопрос: ⁨Выборы в России традиционно предваряются таким явлением, как предвыборные дебаты. Как можно оценить их функции в рамках текущей политической ситуации? И насколько вообще формат дебатов и полемики уместен в современной системе политической коммуникации, для которой характерны эхо-камеры, секьюритизация собственной политической позиции и высокая эмоциональность?⁩

Предвыборные дебаты традиционно рассматриваются как площадка для склонения неопределившихся избирателей, где кандидаты или партии конкурируют программами, но последние десятилетия избирательных кампаний не только в России демонстрируют, что этот формат направлен в большей степени уже на сложившиеся электоральные группы поддержки, чем на тех, кто еще не определился с выбором. Для сторонников дебаты становятся подтверждением правильности выбора, демонстрацией «своей» правоты и «чужой» неправоты. Поэтому неслучайно дебаты все чаще сравнивают с шоу, где важен эмоциональный накал, а не содержание.

Работа с неопределившимся избирателем ухудшилась также из-за тех факторов, что указаны в вопросе: эхо-камеры, секьюритизация собственной позиции побуждают реже смотреть традиционные каналы информирования. Тем не менее, формат предвыборных дебатов вряд ли будет полностью упразднен, и на то есть несколько причин: он остается важным инструментом мобилизации ядра электората; позволяет добиваться символических эффектов, когда яркая фраза или ситуация может стать вирусным мемом (когда Даванков на выборах президента требовал от Харитонова представить свою программу на выборах, а тот прикрывался брошюрой КПРФ про капитализм). Но самое важное, что для партий, особенно системных, участие в дебатах является обязательным ритуалом, подтверждающим их легитимность и вовлеченность в политический процесс. Для них это простой способ продемонстрировать активность, не тратя при этом значительных избирательных средств на альтернативные форматы агитации, хотя бы в рамках выделенного эфирного времени и бюджетов.

Все это означает, что предвыборные дебаты перестали выполнять роль часа X для политических партий, когда удачный эфир может принести им серьезные электоральные очки и перевернуть расклад сил. Успех избирательных кампаний все чаще сопряжен с другими факторами: межэлитными коммуникациями и расстановкой сил в избирательном округе; работой в «поле», где происходит прямая коммуникация с избирателем и кандидат/партия могут стать субъектом социальных изменений; наконец, просто интернет-активностью в социальных сетях. Поскольку предвыборные дебаты вряд ли исчезнут, стоит теперь рассматривать их под другим углом: не по способности склонить неопределившихся, а по тому, насколько успешно они укрепляют доверие уже лояльных групп и создают информационные поводы для дальнейшего обсуждения в социальных сетях.

Задать свой анонимный вопрос можно тут.

#мнение
#ответы_на_вопросы

Пополнение женщин-губернаторов в губернаторском корпусе, пока только врио, но это стандартная практика для проверки управленческих способностей.

#новости

О регулировании соцсетей

Нет, я не про сегодняшнюю новость о Telegram!

Просто два заголовка из свободной Европы:

Bloomberg: Еврокомиссия планирует ввести общеевропейский запрет на соцсети для детей

Во Франции приняли закон о запрете соцсетей для лиц младше 15 лет

На подходе из Европы: Греция, Германия, Испания, Италия, Португалия, Дания, Швеция и еще пару стран.

Что происходит?

Я уже давно пишу, что в Европе под эгидой защиты детей вводят принудительную верификацию, которая фактически ДЕАНОНИМИЗИРУЕТ пользователей. Потому что это верификация с подтверждением личности — по биометрии, через государственный цифровой профиль и другие методы, позволяющие идентифицировать человека.

Политтехнологически не подкопаться, предлог ведь благовидный — защитить детей от деструктивного контента. И под этим соусом отменить анонимность в соцсетях.

Кстати, т.к. у Европы нет своих соцсетей, то все эти меры по сути направлены против иностранных платформ. Прежде всего тех, кому они, в отличие от Telegram и X, не вывернули руки — соцсетям Цукерберга прежде всего + инфраструктура Google.

Я много пишу по этой теме

Почитать можно тут, тут, тут, тут, тут, тут и тут.

Для общества «Знание» я тоже об этом рассказывал.

И всем, кто сомневается в моих словах, рекомендую изучить, что такое Age Verification App и как его навязывает Урсула фон дер Ляйен. И почитать про Online Safety Act, Chat Control хорошо бы всем, кто думает, что на Западе соцсетям дают жить легко и безответственно.

Интернет во всем мире идет к деанонимизации и суверенизации. Жаль, что не все это понимают.

И что находятся те, кто спекулирует на теме так, будто бы регулирование соцсетей — не мировой тренд, а какая-то особая российская история, еще и якобы с особо обвинительным / сверхконтролирующим уклоном.

Выбираем книгу для воскресной рецензии:

1) А. Беккер «Всё, везде и сразу. Повелители ИИ, космические империи и Крестовый поход Кремниевой долины за контроль над судьбой Человечества». Илон Маск и Джефф Безос всерьёз обсуждают переселение людей в космос. Сэм Альтман планирует заменить деньги лимитами на использование искусственного интеллекта и раздавать гражданам акции своей корпорации. В будущем нам предлагают бессмертие, всеобщее богатство и обслуживание сверхразумными машинами. Адам Беккер разбирает эти обещания с позиций реальной науки и доказывает их полную несостоятельность. Книга объяснит, как элиты используют сказки о будущем для удержания власти в настоящем, вооружит аргументами против агрессивного технооптимизма и научит трезво оценивать любые инициативы Big Tech.

2) А. Крол «Теория каст и ролей». Автор убежден, что в основе современного общества лежит негласная кастовая система, которая не только предписывает конкретные роли, но и становится причиной профессиональных и жизненных рамок. Чем выше каста — тем большими свободами и возможностями обладают ее члены. Переход из касты в касту определяют роли, которые играет человек на жизненном пути.

3) М. Лац «Хаос или расчет: Как мыслит Трамп и что стоит за его решениями». Образ Дональда Трампа построен на убеждении, что он величайший переговорщик всех времен. Но так ли это на самом деле? Где кончается показуха и начинается реальность? Как его победы и провалы в бизнесе отражаются на переговорных процессах в Белом доме? Почти полвека Дональд Трамп занимался, по сути, только одним: вел переговоры и заключал сделки. Это стержень его личности — и ключ к пониманию его поведения. Мартин Лац, международный эксперт по переговорам, в этой книге анализирует сотни сделок Трампа, знакомит с десятками его стратегий, а также сопоставляет тактику президента Америки с реальными данными о том, что действительно работает в переговорном процессе, а что нет.

#мнение

Вчера VIII созыв Госдумы подвел итоги своей пятилетней работы, где символично председатель Вячеслав Володин скандировал «Россия! Путин! Победа!», тем самым подчеркнув основы российской политической культуры. Однако за привычным фасадом института, обеспечивающего скорое принятие решений, скрывается гигантская работа парламентариев, которая проходила и в условиях внешнего давления, и колоссальных экономических вызовов, и усложняющихся требований к депутатской работе со стороны их председателя (не секрет, что Володин за время управления Думой добивается высокой продуктивности от своих коллег, а также требует от них неукоснительного следования парламентской дисциплине с посещаемостью заседаний и работой в регионах).

За пять лет работы Госдума VIII созыва приняла 2980 федеральных законов. Примечательно, что более двух третей из них (68,5%) были приняты при поддержке всех парламентских фракций. Депутатская активность также была на высоте: 47,3% законопроектов внесены самими депутатами, еще 10,8% совместно с членами Совета Федерации. При этом число межфракционных законов с 2021 года выросло в 3,5 раза, достигнув 26% от принятых.

За время работы VIII созыва Думы можно выделить три больших блока. Первый был связан с очень уникальным для Госдумы вызовом в контексте законодательного обеспечения специальной военной операции и интеграции исторических регионов в состав РФ. В октябре 2022 года Дума ратифицировала договоры о принятии в состав РФ Донецкой и Луганской народных республик, Запорожской и Херсонской областей. Всего для интеграции этих регионов в правовое поле было принято около 70 законов. Для поддержки участников СВО и их семей было принято 183 закона, среди которых: упрощение статуса ветерана боевых действий, льготы при поступлении в вузы, освобождение от госпошлин и упрощенная процедура банкротства.

Второй блок связан с социальной политикой. Парламент продлил программу материнского капитала до конца 2030 года, увеличил пособия по беременности и родам для студенток, дополнительно проиндексировал военные пенсии, а также возобновил индексацию пенсий работающим пенсионерам. Был принят запрет на продажу энергетиков и вейпов несовершеннолетним, а также запрет на размещение «наливаек» в жилых домах.

Третий блок классически связывают с культурой запретов, но политологическим языком его можно назвать блоком секьюритизации, а более понятным языком — законами военного времени. В рамках VIII созыва были усилены наказания по обвинениям в госизмене и терроризме, ужесточено преследование иноагентов, приняты законы о фейках об армии и о дискредитации вооруженных сил. Госдума также приняла законы о запрете пропаганды нетрадиционных отношений, о запрете смены пола и о защите русского языка, о продвижении отечественных мессенджеров и запрете западных платформ.

Завершив работу, VIII созыв уходит в историю для разных социальных и элитных групп по разному. Глава Следкома Александр Бастрыкин публично называл ее «госдурой», а некоторые вспоминали фразы из оппозиционного лексикона по типу «бешеного принтера», но Государственной Думе стоит отдать должное в обеспечении прозрачности принимаемых решений (где любой студент политологии или GR может отследить процесс прохождения законопроекта и ознакомиться с отзывами и пояснительными записками на специальном ресурсе Госдумы), в обеспечении быстрого прохождения законопроектов (это важно, когда решения принимаются вовремя и политический торг не становится тормозом в реализации государственных решений) и наличии каких никаких, но блокирующих техник совсем популистских или непроработанных инициатив (как было с фз о патриотизме или почти с каждой инициативой от ЛДПР). Парламенту предстоит еще долгий путь совершенствования, но эстафету возьмет на себя уже следующий созыв, а избирателю решать, какой будет партийный состав у этого нового созыва 18, 19 и 20 сентября.

#мнение
#аналитика

Согласен с коллегой в том, что штаты точно возьмут на вооружение тактические просчеты с Ираном по формату вооружений и интенсивности оснащения своих солдат необходимыми комплектующими. Военный теоретик Мартин ван Кревельд справедливо указывает, что в период любых военных конфликтов противоборствующие стороны перенимают эффективные техники друг друга, и когда наступает равновесие исход войн решают ВПК, ресурсы и образ победы. Но в то же время стоит обратить внимание на специфику американской модели ВПК и коммуникации крупнейших военных подрядчиков с Пентагоном.

Patriot, Abrams, Tomahawk и другие элементы американского военного «чуда» являются дорогостоящими не из-за своей эффективности, а из-за сложившейся системы интересов в военно-промышленном комплексе. Механизм работает десятилетиями: «железный треугольник» (Конгресс, Пентагон и военные подрядчики) образует замкнутый круг, где каждый участник заинтересован в сохранении статус-кво. Конгрессмены голосуют за многомиллиардные контракты, потому что заводы расположены в их избирательных округах и создают рабочие места. Пентагон закупает «сложные» и «дорогие» системы, потому что они обеспечивают бюджетное финансирование ведомства (поэтому траты на оборону просто космические) и престиж (Пентагон тратит большие суммы на продвижение и популяризацию американской армии в медиа через кинематограф и СМИ). А корпорации, в свою очередь, тратят сотни миллионов на лоббизм и политические пожертвования, поддерживая политиков по обе стороны партийной системы.

Отсюда, на мой взгляд, возможна реализация гибридного сценария: крупнейшие военные корпорации по типу Lockheed Martin, Raytheon и Northrop Grumman попытаются добиться новых крупных подрядов, лоббируя программы вроде недавно анонсированной FAMM с дешевыми крылатыми ракетами, но при этом не отказываясь от традиционных дорогих систем, лоббируя их еще большее производство. Не исключаю, что со временем и FAMM постигнет участь многих американских военных проектов, где дороговизна изделий растет как на дрожжах (а эффективность, наоборот, снижается). Любопытно, что проект истребителей нового поколения F-35 достиг стоимости в 1,6 триллиона долларов, когда боевая готовность самолетов упала до 25%, т.е. лишь каждый четвертый истребитель способен выполнять все свои задачи. И при всем при этом Lockheed Martin продолжает получать многомиллиардные контракты, повышая прогнозы прибыли на фоне глобальных конфликтов.

И отсюда вытекает другой, очень опасный вывод: если корпорациям необходимо увеличивать прибыль в условиях продажи более дешевых проектов, то военной машине США потребуются экстенсивные методы сбыта своей продукции, включая расширение зон военных конфликтов, где американцы могут либо апробировать, либо продавать свои вооружения.

#мнение

Григорианская мысль специально для Уголка молодого политолога

Тем временем американские СМИ опубликовали статистику, сколько США потратили боеприпасов в ходе войны с Ираном, и сравнили их с предполагаемыми довоенными запасами.

Несмотря на то что боевые действия продолжались относительно недолго, боеприпасов в процентном соотношении потрачено изрядно.

Наиболее печальная ситуация с противоракетами к комплексу ПРО THAAD — было потрачено от 190 до 290 ракет, притом, что до войны их было накоплено всего 360 единиц. То есть больше 80% от всех запасов. С боеприпасами для ЗРК Patriot ситуация получше, но не намного — был израсходован 61% от довоенных запасов. Также расстреляли треть "Томагавков". С остальными данными можно ознакомиться на скриншоте. По оценкам экспертов, даже на восстановление довоенных запасов может уйти несколько лет.

Какой из всего этого можно сделать вывод? Во-первых, принятая на Западе концепция произвести немного очень дорогого супероружия показала свою полную нежизнеспособность. Все эти вундервафли закончатся слишком быстро. Во-вторых, исключительно ракетными ударами нанести поражение крупной стране (Ирану) невозможно. Это признали даже в американском Центральном командовании (CENTCOM).

Недавно в британском аналитическом центре RUSI по итогам войны с Ираном даже придумали новую концепцию (хотя не совсем понятно, что здесь нового) — Command of the Reload (дословно "Господство за способность к перезарядке"). Она подразумевает, что победы в войне добьется та сторона, которая быстрее сможет восстанавливать свои запасы. Тут преимущество явно на стороне Ирана, так как сделать новый "Шахед" гораздо быстрее и дешевле, чем ракету для Patriot или THAAD.

Определенные выводы в США уже сделали — например, Пентагон запустил программу дешевых крылатых ракет FAMM. Так что дураками их считать не стоит.

Резюмируя, прямо сейчас мы наблюдаем очередной виток военно-технического развития — переход от дорогостоящего штучного оружия в пользу дешевых массовых образцов, и все это вкупе со стремительным развитием дронов. Кстати, еще недавно я неоднократно замечал скептическое отношение некоторых американских военных экспертов к БпЛА — якобы это дешевое оружие для отсталых государств, а вот развитые страны будут по классике воевать дорогими ракетами и самолетами. Думаю, сейчас людей с подобной точкой зрения поубавится.

#мнение
#аналитика

Западноевропейская модель отношений светской и духовной власти принципиально отличалась от византийской. Если в Византии император подчинил церковь государству и конфликт между ними был подавлен административно, то на Западе папство и монархии вступили в противоборство, длившееся столетиями. Это противостояние не было следствием чьей-то злой воли или врожденного стремления к доминированию конкретного папы или короля. Оно вытекало из самой структуры западноевропейского общества, где существовало множество самостоятельных центров власти.

Динамику социальных изменений определяет не классовая борьба, а динамика отношений между элитными группами. В Европе было большое количество элитных игроков — корона, магнаты, дворянство, церковь, богатые купцы и ремесленники. Каждая элита обладала собственными ресурсами, собственной легитимностью и собственными интересами, а их пересечение неизбежно порождало конфликты. Эти конфликты стали механизмом, через который система перераспределяла влияние и адаптировалась к новым условиям. Победоносные элиты устанавливали правила и конструировали государства в соответствии со своими интересами.

В 1075 году папа Григорий VII запретил светским правителям назначать епископов и аббатов. Священники должны были избираться духовенством и народом, а не получать сан из рук короля. Император Генрих IV отказался подчиниться и созвал собор немецких епископов, объявивших папу низложенным. Григорий VII отлучил императора от церкви и освободил его подданных от присяги. Генрих IV, столкнувшись с мятежом немецкой знати, в январе 1077 года отправился через Альпы. Три дня он стоял босиком в снегу у замка Каносса, вымаливая прощение у папы. Формально это была победа папства, но борьба продолжилась. В 1303 году король Франции Филипп IV отправил отряд в Ананьи, который захватил папу Бонифация VIII и подверг его унижениям. Бонифаций умер через месяц, а в 1309 году папский престол был перенесен в Авиньон, где папы находились под контролем французских королей до 1377 года («авиньонское пленение»).

Наиболее показательный пример того, как элитный конфликт перекроил соотношение сил, — это Англия эпохи Генриха VIII. Реформация и ликвидация монастырей запустили новый этап конфликта элит, где ставкой были имущество и власть, принадлежавшие церкви. Корона была вынуждена объединиться с лендлордами, чтобы подавить церковь как конкурирующую элиту. Исчезновение церкви как значимого игрока на местном уровне открыло возможности для формирования нового класса джентри, окончательно перестроившего отношения в аграрном секторе. Итогом трансформации стала частная собственность на землю и труд, а корона завладела монополией на организованное насилие, избавившись от частных армий баронов.

Кульминацией борьбы стала Тридцатилетняя война. Формально она началась как религиозный конфликт между католиками и протестантами в Священной Римской империи. Протестантские князья восстали против имперской власти и католической реакции. Но к середине войны религиозная составляющая отошла на второй план. Кардинал Ришельё бесцеремонно в интересах Франции сталкивал лбами католиков и протестантов в Германии: государственные интересы окончательно подавили церковные в вопросах геополитики. Вестфальский мир 1648 года, завершивший войну, зафиксировал новый порядок, в котором папство уже не играло решающей роли.

История показывает, что наличие множества элитных групп, каждая со своими интересами, неизбежно порождает затяжные конфликты. Эти конфликты редко заканчиваются победой одной из сторон в том виде, в каком они задумывались изначально. Они трансформируются, цели смещаются, и в конечном счете система приходит к новому равновесию, в котором старые игроки могут утратить свое значение. В Западной Европе церковь проиграла государству, но сама борьба продолжалась так долго и была столь интенсивной, что на выходе сформировалась система сдержек и противовесов, ставшая основой для политической организации монархий в будущем.

#мнение
#история

Надо уметь жить и пользоваться жизнью, опираясь на то, что есть в данный момент, а не обижаясь на то, чего нет — Павел Флоренский, религиозный философ, ученый, поэт, инженер.

#цитата

Анонимный вопрос: В последнее время в обсуждении политических вопросов значимое место заняли морализаторские нарративы (про ценности, справедливость, жертв и агрессоров и так далее). Отсюда вопрос: Каков твой взгляд на роль этики в политике и политическую этику, в плане сущности таковой? Какие есть основные подходы к пониманию соотношения этики и политики? И возможна ли, по твоему мнению, "политика, основанная на этике" как реальный, а не декларативный modus operandi в сфере политического?⁩

Споры о соотношении этики и политики, пожалуй, одни из самых древних в истории человечества. В политической философии принято рассматривать этот вопрос с точки зрения борьбы двух подходов. Первый подход, восходящий к древнегреческим философам Платону и Аристотелю, исходит из неразрывной связи этики и политики. Платон утверждал, что справедливость государства напрямую зависит от справедливости его граждан, и безнравственная политическая система неизбежно подвержена разложению. Аристотель, в свою очередь, рассматривал этику как своего рода предисловие к политике, считая, что добродетели отдельного человека и работа общественных институтов неразрывно связаны. В этой традиции политика мыслится как продолжение этики, как сфера, где моральные принципы не просто желательны, а онтологически необходимы для здорового существования государства. Второй подход, напротив, разводит политику и мораль как принципиально разные сферы. Обычно приверженцем этого подхода называют итальянского мыслителя Макиавелли. Политика у него предстает как самостоятельная сфера со своими собственными задачами, мотивами и принципами, которые не сводятся к нравственным императивам, и если государь не может пойти против моральных ценностей ради чего-то большего (государства, общества или сохранения своей власти), то он обречен на неудачу. Другими словами, в политике иная этика, отличная от этики массы.

Сторонники и первого, и второго подходов имеют убедительные аргументы за свою идею и контраргументы против другой. Я бы сформулировал свою позицию так: этика присутствует в политике как внутренний императив, как неотъемлемая часть человеческого сознания, различающего «что хорошо, а что плохо». Но именно тогда, когда этот императив возводится в абсолют, когда политик начинает мыслить исключительно в категориях морального превосходства, возникает серьезная опасность, ибо этика становится инструментом подавления. Политика по своей природе — это сфера конфликта интересов, борьбы за ресурсы и принятия решений в условиях неопределенности. В этом контексте морализаторство в политике неизбежно служит ширмой для утилитарных интересов, или для создания более высоких смыслов в реализации государственных решений. Однако набор готовых моральных рецептов к любой политической ситуации существенно снижает кругозор, способность к компромиссу и учету различных интересов у лица принимающего решения, и делает его в терминологии Макиавелли «плохим государем».

Поэтому политическая этика не может быть сведена как к набору добродетелей, так и к абсолютно аморальному пространству. Истина всегда где-то посередине: этика в политике существует как ориентир, горизонт. В политике всегда будет напряжение между моральным идеалом и прагматической необходимостью, диалог между совестью и целесообразностью. Главное, чтобы этот внутренний диалог не превратился в монолог лишь одного составного элемента.

Задать свой анонимный вопрос можно тут.

#мнение
#ответы_на_вопросы