На первое в своей жизни интервью с Борисом Моисеевым я пошел в приталенном зеленом вельветовом пальто. Стояла холодная весна 2005-го что ли года. Был я молод и безрассуден, работал тогда в журнале «ОМ», да и другого пальто у меня не было. В подъезде известного артиста сидела грозная консьержка с лицом заслуженного работника ВОХР. Воткнув в меня взгляд-рентген, она холодно поинтересовалась, куда это я собрался. Я промямлил номер квартиры — уже не помню какой, допустим 58-я — и, стушевавшись, зачем-то еще добавил, что я журналист. «Да знаем мы вас ... таких журналистов, которые в 58-ю ходют» — ядовито сказала консьержка, намекая на что-то мне недоступное и явно стыдное, но внутрь все же пропустила.
Интервью со звездой прошло скомканно: Борис Михайлович давал его, не отрываясь от сигарет, которые курил одну за одной, и от плебейского телешоу, которое оглушительно орало из гигантского телевизора. Небольшая квартира Моисеева была набита несоразмерно большими вещами, которые казались невероятно роскошными в начале нулевых — мне запомнилось монструозное ложе с балдахином, перед которым лежала белая тигриная шкура. И разговаривая с артистом, я разглядывал своё отражение в стеклянных глаза тигра и думал только о том, настоящая ли она.
Второй и последний раз я делал интервью с Борисом Моисеевым в 2015-м году - уже после того, как певца разбил инсульт, но это для него, человека с неистощимым запасом жизненных сил, не стало поводом для того, чтобы уйти со сцены и бросить курить — он все-так же смолил сигаретку за сигареткой. После этого разговора я написал текст «Бальник», которым немного горжусь.

Сегодня, когда у Бориса Михайловича Моисеева (Мойсес по матери) таки закончились жизненные силы, я хотел бы вспомнить этот текст, а именно вот этот фрагмент:

«Член «Единой России» Борис Михайлович Моисеев рассказывал о своей жизни много чудовищного: о том, как был зачат матерью для того, чтобы выйти из зоны по амнистии; как чуть не погиб во младенчестве в станках кожевенной фабрики; как мама наряжала его в платья, потому что хотела девочку, и как его не признавали родные братья; как в детстве за красоту и еврейское происхождение подвергался унижению и насилию во дворе. Не всему, что говорит Моисеев, надо верить. Прирожденный артист охотно сознается в том, что он — фантазер и сказочник, который верит в собственные небылицы. Впрочем, сюжеты рассказов Моисеева явно основаны на реальных событиях — они не шокируют тех, кто застал СССР и хлебнул будничных ужасов провинциального быта. Детство и юность, проведенные в репрессивно-консервативной среде, сломали многих нестандартных от природы людей. Моисеева вытащила на поверхность феноменальная любовь к жизни — и из Могилева, и из могилы. Видимо, эта любовь и есть та единственная, которой посвящены все его песни — о которой он пел и как дитя порока, и как лучший из мужчин».

Прощайте, Борис Михайлович. Вы были крутой мужик.