В комментариях в фб у Глеба Морева иронизировали — почему без Claude.

Ну хорошо, самый мощный на сегодня Fable 5:

Диагноз он бы разделил, метод — нет. Вся причинная рамка 2022 года у него уже написана: фальшивые ленинские границы, «прихваченные» Новороссия и Крым, «государственное воровство» Севастополя, «зверское» подавление русского языка, армейская пропаганда о войне с Россией, Америка, поддерживающая «каждый антирусский импульс», втягивание в НАТО как разруб «в одночасье».

Кремль не случайно цитировал именно его — аргументация вторжения местами дословно совпадает с «Русским вопросом» и «Обвалом». Реконструкция, в которой Солженицын узнаёт в 2022-м исполнение собственных предсказаний, корректна.

Но на методе его тексты смыкаются в стену, через которую не перепрыгнуть.

Это не разрозненные фразы, а сквозной принцип с 1967 года: «Не уступить — безумие и жестокость».

В 1981-м — единственная в его публицистике формула абсолютного обета: «никогда, ни при каких обстоятельствах, ни сам я не пойду, ни сыновей своих не пущу на русско-украинскую стычку, — как бы ни тянули нас к ней безумные головы».

В 1990-м: «никто не посмеет удерживать его силой». В 1994-м — программно: «принципиально отказываясь от методов силы и войны» — и там же: «зачем накликать войну, где её нет и никогда не будет?»

В 1998-м рецепт против антимоскальства — «переждать её как вид душевного заболевания», не отвечать, не угрожать, «терпеливо посоревнуемся», ибо «сживлять — это не разрубливать».

Война — предельная форма разруба, то есть прямое отрицание его стратегии. Есть и прецедент поведения: первую чеченскую, которую оправдывали «сохранением единства России», он назвал кровавой затеей и грязной кампанией — сила как инструмент национального вопроса была для него скомпрометирована даже внутри признанных границ, а право Украины на отделение он в 1991-м назвал несомненным.

Дальше он бы, вероятно, ударил по войне её же результатами — это его излюбленный ход. Всё, чего он боялся, война осуществила и ускорила: окончательный отрыв Украины, ненависть на поколения вперёд, разгром позиций русского языка и УПЦ — то есть гибель того самого «русского мира» на Украине, который война объявила целью защиты.

Бомбят «святой Киев, источник и самих великороссов» и города, которые он считал русскими; гибнут те «молодые русские на Украине», о которых у него «сердце болит», — с обеих сторон фронта, что для него страшнее всего, ибо это и есть русско-украинская стычка из обета 1981 года.

И слово «спецоперация» он опознал бы мгновенно — человек, начинавший с «Жить не по лжи» и в последнем украинском тексте 2008 года перечислявший «безстыдные, хоть и безсмысленные лжи», которые советскому жителю полагалось «покорно проглотить».

Честности ради — противоположная тяга существует, и из неё лепят «Солженицына-за»: поздний государственник, принявший премию из рук Путина, оправдавший вторую чеченскую, писавший в 2006-м, что Россия «ни в какой форме не смеет равнодушно предать» русских Украины.

Среда его почти вся войну поддержала — вплоть до его биографа Сараскиной.

Но даже в самых жёстких его текстах защита русских на Украине сформулирована как задача культурная, переговорная, в крайнем случае — плебисцитарная, и никогда военная. А плебисциты он требовал по собственному стандарту 1991 года: «по мировым нормам, не было ни давления на голосующих, ни фальсификации, а по возможности — наблюдение нейтральных комиссий». Голосования сентября 2022-го этот критерий не проходят по его же определению — тут ему пришлось бы отречься от собственного текста, чего он не делал никогда, в отличие от смены оценок.

Итоговая реконструкция: осуждение войны как катастрофы и преступного метода — при демонстративном отказе снять историческую вину с остальных. Виноватыми у него вышли бы все: Ленин с границами, Хрущёв с Крымом, галицийский национализм, вменивший Украине «ложный путь», Америка с санитарным кордоном, ельцинская дряблость — и российская власть, взявшаяся лечить разруб разрубом.

Позиция, неудобная обеим сторонам сразу, — как Гарвардская речь, как «Наши плюралисты», как всё, что он писал против течения собственного лагеря. Единственное, чего в этой реконструкции представить нельзя, — молчание: по украинскому вопросу он не молчал ни разу за сорок лет.