Увлечен романами Юрия Домбровского. Нет, не так. Сражен романами Домбровского. Уже прочитан великолепный, но оставшийся незаконченным «Державин», «Хранитель древностей», впереди «Факультет ненужных вещей». Я читал последние два романа в юности, и, следя за фабулой, не обратил внимания на стиль, язык, драматургию. Только сейчас оценил. Но для этого понадобился жизненный опыт, знания, понимание происходивших в далеком от нас 1937 году событий.

Горизонт темнеет, события нанизываются одно на другое, петля на шее главного героя неуклонно сжимается. Ощущение приближающейся развязки все сильнее и болезненнее. Страх становится всеобщим: люди боятся не то сказать, что-то неправильно сделать. Упоминание о том, что фамилия героя включена в список лиц, подлежащих аресту, сохраняет накал драмы, хотя дальнейшая его судьба теперь предельно ясна. Этим эпизодом заканчивается «Хранитель».

Домбровский — мастер не только драматургии повествования, но и слова. Его описания природы захватывают, как и исторические экскурсы в прошлое города Верный, называющегося ныне Алматы.

А описание детских впечатлений, внезапно нахлынувших на главного героя после проходной реплики его собеседника Корнилова, увлеченного старым стереоскопом?! До развязки еще далеко:

«Я хотел что-то сказать, но вдруг словно ветер подул на меня и прорвалась какая-то пелена. Я совершенно ясно вспомнил и будку на Чистых прудах, о которой он говорил, и точно такой же ящик с видами Египта и Индии, и другой ящик в углу, запретный и таинственный, от которого меня постоянно гнали (теперь-то я знаю почему), и жестяной силомер с русским богатырем Иваном Поддубным (румяные бицепсы и лихо закрученные усы), и электрический прибор со шнурами и блестящим металлическим цилиндром («Прошу попробовать. Полезно для здоровья»), и другой ящик — не то шарманку, не то музыкальную шкатулку. Когда в боковой прорез его опускали монетку, он играл несколько вальсов — это иголки цеплялись за иголки.

А еще я помнил военный оркестр. Посередине бульвара, на небольшой площадке, усыпанной темно-желтым влажным песком, стояла высокая круглая беседка. В ней сидели солдаты и трубили. Был тут и турецкий барабан, и тромбоны, и тарелки, и флейты. Но самое главное были все-таки трубы. Через каждые десять минут оркестр играл новый вальс или мазурку. Когда первый круглый звук вдруг, словно ком, вылетал из трубы и, подпрыгивая, скакал по газонам или вдруг остро и тонко прорезала воздух, как будто пропиливала лобзиком, труба, все мамки, няньки и бонны, неподвижные и важные, как бронзовые божки, вставали с лавок, брали нас за руки и вели к беседке. Музыканты играли, вытаращивая глаза, надувая щеки, краснея от натуги и солдатской бравости. Играть на весь бульвар в жару было тяжело, но они старались, во время игры часто вынимали платки и прикладывали ко лбу, гимнастерки их на спине всегда были черные. Маленький сухой человечек, крылатый, всеведущий и грозный, парил над ними. Музыканты глядели на его палочку, на маленькие цепкие руки, его свирепое лицо и били, свистели, трубили. И белые строганые пюпитры вспомнил я, и ноты на этих пюпитрах, писанные лиловыми чернилами, и самую музыку — торжественную, громогласную, нелепую и пышную, какую-то очень уверенную в себе».

Люди того времени слепо верили, тому, что разносилось из приемников по всем самым дальним окраинам страны, что вталкивали в сознание передовицами центральные и провинциальные газеты. Следовать своим путем, держаться особняком было опасно. Люди начисто отрицали собственные чувства, закрывали глаза на логические несостыковки, оправлывая поступки принципом революционной целесообразности. Даже не понимая, что он насаждается искусственно и не имеет никакого отношения к законности. Об этом, кстати, идет речь в главе «Из записок Зыбина», исключенной из книги по цензурным соображениям. Хорошо, что ее напечатали в собрании сочинений — она многое разъясняет в поведении героев романа.