Как Маргарет Этвуд пустили по кругу

На Hulu выкатили «Заветы» — и в балагане имени товарища Гилеада распахнулось новое крыло, где публике сервируют вчерашний салат под майонезом позавчерашних надежд. Шесть сезонов жевали одно и то же, а теперь — новый аудиогид, свежая партия школьниц в форме цвета «скромная клубника» и табличка: «Экспонаты нервничают, тётю Лидию не кормить».

Главный конферансье шапито Брюс Миллер стоит у кассы с лицом циркового режиссёра, который сначала выстроил арену, потом пристроил буфет с просроченными идеями, а теперь водит экскурсии и уверяет публику, что это не распад — авторская концепция, просто у вас слух не тот.

Гилеад подавали как пророчество — острое, как уксус в глаз. Потом пророчество завернули в целлофан экранизации, обвешали гирляндами «Эмми», подключили к платёжной системе — и вот бывший кошмар продаётся по подписке между сериалом про медведя-повара и документалкой о маньяках. Алгоритм — клоун с калькулятором вместо сердца — решил, что ужас репродуктивного контроля прекрасно сочетается с разводом миллиардеров.

В свежем крыле выставлены новые экспонаты: Агнес и Дейзи — две подростковые фигурки в школьной форме. Агнес — кактус из стерильной теплицы, цветёт по команде. Дейзи — импортный саженец из Канады, которую тыкают палочкой на предмет приживаемости. Обе учатся под присмотром тёти Лидии — Энн Дауд, которую возят из зала в зал как передвижную икону, как единственный экспонат, ради которого ещё имеет смысл покупать билет.

Coming-of-age в декорациях тоталитаризма — это «Сплетница» на экскурсии в Освенцим: те же интриги, те же взгляды исподлобья, только вместо сумочки Birkin — чепец с крылышками, а вместо скандала в таблоидах — виселица на площади. Когда антиутопию переписывают в формат YA-романа, кровь становится клюквенным сиропом, а репрессии — декорациями для первой любви.

Книга Этвуд 1985 года — триста страниц компактного ужаса. Но телевизионщики выкопали эту косточку и решили: из одной берцовой соберём тираннозавра! Первый сезон — скелет на месте, «Эмми» пачками. Второй — рёбра, которых не было в оригинале. Третий — крылья, хотя динозавр нелетающий. К шестому сезону тварь не помещается в зал, а Миллер тихо собирает чемоданы.

Тридцать четыре года Этвуд сидела на книге, как курица на золотом яйце, отбиваясь от продюсеров клювом. А потом посмотрела на очереди за красными балахонами в сувенирной лавке — и в 2019 году выдала «Заветы». Книга по мотивам сериала по мотивам книги — это уже не литература, это мерчандайз, магнитик на холодильник у выхода из музея.

Букеровский комитет разделил премию между Этвуд и Эваристо — нарушив правила, которые берегли с 1993-го, как девственность на выданье. Критики закричали: «cash-in!», но кому какое дело, когда премия на полке, а старушка улыбается с обложек улыбкой человека, который понял: в сувенирной лавке культуры магнитики весят больше экспонатов.

Восемьдесят четыре процента на Rotten Tomatoes — тот сорт одобрения, с каким тёща хвалит борщ невестки, уже тянясь за солонкой. «Redundancy bordering on relevancy» — формулировка вязкая, как карамель на зубах критика, которому платят за слова, а слова кончились на третьем сезоне.

Красный балахон Элизабет Мосс висит в Смитсоновском институте, между скафандром и сюртуком Линкольна. Революцию повесили на плечики, отпарили, приклеили инвентарный номер. Выставка называется «Одеваясь для конца света» — голос продавщицы, предлагающей примерить апокалипсис в рассрочку.

Гилеад был пугалом — стал обоями, к которым привыкаешь на второй день. Был ножом у горла — стал ножом для масла под утренние новости. «This will become ordinary», — обещала тётя Лидия. Она оказалась права — только не про диктатуру, а про сериал. Ужас стёрся, выцвел — и теперь это пункт расписания между тренировкой и сном: уютный апокалипсис, который приносит тапочки и не кусается.