В 1920-30-х гг. образованием в Ираке руководили пан-арабские националисты. Они определяли как школьную программу, так подготовку учителей.

Reeva Spector Simon пишет, что милитаризм и национализм, которых становилось всё больше на протяжении 1930-х, способствовали как про-немецкому путчу и англо-иракской войне (1941), так и последующим диктатурам, вплоть до Саддама Хусейна.

Корни милитаризма Spector Simon находит ещё в позднем османском периоде. Тогда Стамбул сблизился с Берлином, и некоторые османские офицеры (в т.ч. и арабы) учились в Германской империи.

Reeva Spector Simon также отмечает, что милитаризм и национализм иракских школ в 1920-30-х – это во многом заимствование из школьных систем 3-й республики во Франции и кайзеровской Германии. На истории рассказывали о национальных героях и их подвигах, физкульутра содержала элементы военной подготовки, а уроки языка способствовали вытеснению региональных диалектов.

Министры образования в Ираке часто менялись, так что решающее влияние на программу оказывали некоторые чиновники министерства образования. Уже в 1920-х образованием руководил пан-арабист Сати аль-Хусри, считавший школы важнейшим инструментом для модернизации общества и распространения национализма. В 1930-х у руля оказались арабские националисты Сами Шаукат и Мухаммад Фадель аль-Джамали, которые во многом вдохновлялись нацистской Германией. Они даже создали иракский аналог Гитлерюгенда – военизированное молодёжное движение al-Futuwwa.

То, что сунниты преобладали в офицерском корпусе, а система образования продвигала идеи пан-арабизма, не могло не сказаться впоследствии, когда монархию свергли военные (1958), и между офицерами началась борьба за власть (1958–1968). Многие из них симпатизировали силам, которые призывали к единству арабского мира, особенно египетскому президенту Гамалю Абдель Насеру и партии Баас.

В начале 1930-х иракские школы исследовала американская комиссия Монро. Американцы критиковали иракское образование за чрезмерную централизацию, а также за упор на национализме и некоторую непрактичность школьной программы. Так, львиная доля часов отводилась истории и литературному арабскому. Комиссия Монро посоветовала уделять больше внимания практическим вопросам вроде земледелия, ремёсел, гигиены и здоровья.

Можно сказать, что владение литературным языком – это тоже практический навык, но тут есть и другой аспект. Язык был также инструментом укрепления пан-арабской идентичность, в основе которой, согласно идеологам пан-арабизма, лежали литературный арабский, литературное наследие на нём и общая история арабов. И действительно, владение арабским приобщало иракцев к письменной культуре арабского мира и, в частности, к прессе Каира, Бейрута или Дамаска. Но, возможно, малоимущим иракцкам, у которых обычно не было денег и времени на газеты, были нужнее другие знания и навыки.

Сати аль-Хусри был несогласен с критикой американцев. В частности, с его точки зрения, распространение национальной идентичности было важнее вопросов сельского хозяйства или гигиены. Тут чувствуется как влияние немецкого идеализма, так и социальное происхождение и высокое положение самого аль-Хусри (из крупного города Алеппо, с хорошим образованием, отец был госслужащим, сам Сати аль-Хусри с османских времён работал в системе образования), который вряд ли много контактировал с рядовыми иракцами (тем более с сельской периферии).

(Reeva Spector Simon, Iraq Between the Two World Wars: The Militarist Origins of Tyranny)