Оптина Пустынь — проявитель всех скрытых качеств человека, всего, что человек сам в себе не знает или пытается утаить.

Человек лукавый смотрится глупым, человек карьерный в оптинской оптике суетится и пытается угодничать, скупого Оптина берёт на ладонь, и вся его жадность наружу. Человек, скупой на любовь, вдруг начинает буквально лаять, бросаться, будто цепной пёс. Тщеславные, важные, надутые столичным славословием господа вдруг становятся какими-то маленькими персонажами кукольного театра. Это поразительно. Это всегда работает. Это никоим образом не чудо: в Оптиной понимаешь, что только так и возможно, ведь вся наша человеческая суета, тщета, важность, всё пыль.

Я видел важного столичного человека, привыкшего по-столичному безжалостно насиловать Сонечку Мармеладову, я видел монашку, вдруг возвысившуюся, как грозовая туча, и бившуюся за ту Сонечку, за героев Достоевского, за мораль и христианскую любовь с тем человеком, который не мог остановить поток нелюбви из своей души.

Сильнее всего Оптина проявляет нелюбовь. Всё чёрное, что лежит под илом повседневности, вдруг там поднимается, и человек, лишённый любви, отказавшийся от любви ради карьерной похлёбки, привыкший идти по головам ближних, такой человек не может сдержаться — вот-вот укусит. И потом выходит такой человек за Святые Врата — и как-то вся его гордыня обшелушивается, вся надменность сдувается, линяет — оборачивается, крестится, бледнеет лицом. Очень неожиданно столкнуться с таким проявлением того, что в тебе скрыто, чего сам боишься.

Привыкшего лукавить невозможно остановить — человек вдруг начинает болтать без умолку, все его привычки манипулировать людьми не работают, вхолостую, он теряется, как ребёнок.

В Оптиной важные взрослые становятся детьми.

А простые... Те, кого привычно называют простыми, в Оптиной наполняются светом. Глаза светятся у самых простых — не у простоватых, не у святош напоказ, с теми совсем смешно, — простые идут по Оптиной и смеются от счастья.

Если в Оптиной проявляется нелюбовь, то и любовь, способность любить видна в каждом жесте. Кто-то выплакивается у креста на могиле старца, кто-то конфетку кладёт на гранит, где лежат молодые ребята, погибшие от рук бесноватого, кто стоит рядом с храмом и просто дышит, вбирает в себя всю атмосферу Оптиной, всю молитву Оптиной, всю оптинскую любовь.

И небо над Оптиной бесконечное.