Минцифры выкатило Доктрину развития системы противодействия правонарушениям, совершаемым с использованием ИКТ. Формальный набор идей по тому, как противодействовать мошенничеству и всяким цифровым преступлениям. Безопасность подается через постоянную идентификацию плюс оценку поведения человека, система контроля над которым должна в случае отклонений от нормы человека мгновенно и неотвратимо «защитить».

В глоссарии, ещё до всяких «перспективных сценариев», прямым текстом дано определение: «цифровая идентификация» из которой выращивают «цифрового двойника» гражданина - данные, атрибуты и поведенческие характеристики, по которым систему учат оценивать его состояние, обнаруживать аномалии и прогнозировать угрозы.

Дальше идёт главная новелла текста – «токен», который должен всё это координировать без единой базы данных: обещано, что данные останутся разрозненными у каждого держателя (банки, госуслуги, работодатель и цифровые сервисы). Но чтобы токен реагировал мгновенно в любой точке присутствия человека, за его поведением нужно следить постоянно и везде, иначе никакой мгновенности не выйдет. Разрозненное хранение и тотальное наблюдение вещи разные, а в тексте поданы как одно и то же достижение.

У Доктрины на этот случай есть собственная метафора: «общий цифровой иммунитет», «коллективная защитная реакция», «мгновенная мобилизация во всех точках присутствия». Раз уж заговорили языком биологии, стоит вспомнить её целиком, а не только рекламную часть.

У иммунной системы есть задача сложнее, чем «найти чужого»: отличить чужого от своего. Отказ этого механизма называется аутоиммунным заболеванием: волчанка, ревматоидный артрит, диабет первого типа и сонм других, часто смертельных болезней. Организм в этих случаях не сломан: он работает но применяет боевой протокол не туда. Чем чувствительнее система распознавания угроз, тем выше вероятность сбоя. Это статистика: детектор всегда компромисс между тем, сколько реальных угроз он ловит, и сколько своих принимает за чужих. Систему, которую описывает Доктрина, предлагается обучать именно на предсказании: ловить аномалию поведения ещё до того, как она превратится в подтверждённое мошенничество. Ок. Предположим, что поймают больше настоящих схем. Заодно поймают больше и тех, кто просто ведёт себя не так: сменил работу, уехал, начал вести дела иначе, чем вчера.

Документ подробно и добросовестно прорабатывает защиту от внешнего мошенника: антифрод-меры, блокировка инфраструктуры, обратное взыскание, межведомственная координация. Что делать, если система приняла своего за чужого, прописано одним абзацем без единого числа: ни сроков, ни порядка обжалования, ни того, кто отвечает за ложное срабатывание. Единственная страховка сформулирована так, что и Кафка бы позавидовал: «отсутствие ограничения на действия граждан... в случае отсутствия оснований для подозрений».

Похожие идеи уже обкатывают в разных углах света. Worldcoin взял биометрию и криптографическое доказательство личности без слежки за поведением. В Европе в рамках eIDAS 2.0 человек управляет своим «цифровым кошельком» (который обещали централизованно раздать всем до конца 2026, но как обычно в ЕС опаздывают). Британия возвращает деньги жертвам мошенничества, поделив ответственность между банками вообще без биометрии. Каждый элемент апробирован по отдельности. В одну систему, объединяющую идентификацию, слежку за поведением и обещание всё вернуть пока никто это не собирал.

Сделка в общем виде выглядит так: гражданину предлагают постоянное наблюдение за поведением, «добровольно-принудительную» бесконечную биометрию (можно отказаться, но тогда и доступы к сервисам могут деградировать), предиктивную оценку его состояния и участие всех его данных в общей системе прогноза угроз. Взамен расплывчатое обещание вернуть деньги, если что-то пойдёт не так, без сроков, без чётко прописанной доли ответственности банков и без всякого порядка обжалования.

Иммунитет– метафора так-то хорошая. Но что будет если у «иммунной системы» Минцифры внезапно обострится волчанка. А она обострится, так устроена архитектура.

Государственный департамент выпустил 100 страниц доклада о том, что главную угрозу США и западной цивилизации представляет Куба. Читать это надо как смесь хорошей фантастики с качественной политтехнологией.

Выбор мишени. Китай слишком велик, ссориться дорого. Россия занята. Иран не побеждается никак. Куба идеальна: реальна настолько, чтобы служить обратным адресом, и ничтожна настолько, чтобы гарантировать исход.

Надувание. Жабу нужно довести до размеров цивилизационной угрозы. Через трубочку подаётся всё: бумаги ЦРУ 60х, слушания Конгресса, давние шпионские дела, материалы эмигрантских СМИ. Материал разнородный до неприличия, но набирается объём, а объём читается как масштаб. К финалу Куба оказывается «менее государством, нежели всеобъемлющей операцией разведки и подрыва». На случай, если читатель вспомнит про то что там нет еды и света, авторы страхуются: «принять бедность Кубы за безобидность значит совершенно не понять угрозу».

Портрет. Что Гавана якобы экспортирует? Это марксизм, порвавший с классовым анализом ради расового и цивилизационного. Субъект истории: колонизованные народы и их «внутренние колонии» внутри метрополий. Противник - западная цивилизация целиком. Цель: преобразование культуры, а не перераспределение доходов.
Расовая оптика вместо классовой, институциональный расизм, деколонизация, пересечение угнетений, культура как поле боя. Предмет американской домашней склоки, для которого правые пятнадцать лет не могли подобрать приличного имени. «Культурный марксизм» отдавал Франкфуртской школой, «Woke» не имеет адреса. А Куба рядом. Заключение доклада говорит прямым текстом: главный метод Гаваны состоял в том, чтобы «убедить детей Запада отвернуться от собственного наследия».

Применение. Пока речь идёт о взглядах сограждан, доступны полемика, выборы, переубеждение. Скучно, долго, можно проиграть. Стоит переписать те же взгляды как импортированную доктрину враждебной державы, и открывается то, что любое государство обожает: иностранные агенты, санкционные списки, отзыв налогового статуса у фондов, ревизия университетских партнёрств, депортация.

Как это работает, показывает раздел про Демократических социалистов Америки, которая сейчас на подъеме. Организация, признают авторы, «не была сформирована осязаемым влиянием кубинского правительства» и приняла свою повестку «по собственной воле». Абзацем ниже она зачислена в кубинскую сеть на правах идейного наследника. Связь не установлена, принадлежность присвоена.

Крупнейшие потрясения американской политики (беспорядки 2020 года, рост Antifa, кампусные протесты) связаны с кубинским влиянием, как формулируют авторы, in some way, shape, or form. Это и есть вся доказательная база. Не нравится ICE — «солидарность с кубинской революцией». Занимаетесь колониальной историей — «транслируете доктрину Гаваны». Полагаете, что расовое неравенство имеет структурные причины, работаете на остров, где перебои с хлебом.

Тут интересное. Госдеп написал и вменил "коллективному Мамдани" доктрину, которой не существовало. Изложил связно, последовательно и, как по мне, привлекательно: с генеалогией, теорией субъекта, объяснением поражения советской модели и обоснованием собственной успешности. Ни один живой левый активист такого текста о себе не сочинил.

Теперь текст есть, а читатель найдется. Молодой человек, недовольный происходящим, обнаружит, что его смутные симпатии обладают стройной родословной и славной историей побед. Государство, желавшее опозорить внутреннего врага, выдало ему устав, знамя и барабан.

Охранка делала ровно это, только с профсоюзами и рабочими организациями: организуем сами, возглавим сами, будем контролировать. Разница в том, что создавались управляемые организации. «Манифест коммунистической партии» у Зубатова не писали. А тут создаётся неуправляемая идентичность, которую и отозвать нельзя. Жаба надута. Победа над ней объявлена заранее и обойдётся (вроде бы) недорого. Но чую, что кусок этой жабы после взрыва останется во рту у американских правых, проведших отличную работу за противника. Они его буквально придумали и описали.

В Венгрии обсуждают возможность восстановить монархию. Попросили рассказать политолога Глеба Кузнецова – были ли такие прецеденты раньше и как это работает?

Примеров восстановления монархии в истории немало. Из последних ярких: Испания 1975 года и Камбоджа 1993го. Разные континенты и практически одинаковая конструкция.

Задача при восстановлении монархии всегда одна: элите нужен внешний гарант собственной сохранности. Когда одна элита сменяет другую через революцию или войну и попутно вырезает какое-то количество сограждан, новые вожди со временем стареют. И начинают понимать: механизм, который они запустили, работает в обе стороны. С их детьми могут поступить ровно так же, как они поступили с предшественниками. Значит, нужен кто-то, кто объявит, что примирение состоялось, счёт закрыт, прошлое перестало быть основанием для претензий. Монарх на эту роль подходит идеально: под него пишут пакет законов, и этот пакет фиксирует всё, что новая элита успела приобрести.

Франкистская элита, люди, пролившие реки крови в Гражданской войне, получила титулы, породнилась с традиционной аристократией и вместе с ней встала под Бурбона со словами про «примирение с прошлым». Официальная оценка прошлого при этом безупречно негативная. Франкизм осуждён, памятники снесены, Франко перезахоронен, за прославление режима положены санкции.

Но негативная оценка – ритуал, а не разбирательство. Судья, попытавшийся квалифицировать франкистские преступления как преступления против человечности, то есть обойти срок давности, сам оказался на скамье подсудимых и был лишен мантии. Осуждать прошлое можно и нужно. Устанавливать его нельзя. Раны не залечены; монархия работает повязкой, которая не даёт на них смотреть.

Камбоджа собрала ту же конструкцию из другого материала. К власти после вьетнамского вторжения пришли люди, действовавшие по принципу «вовремя предать, значит предвидеть». Хун Сен был командиром у красных кхмеров. К началу 1990х у этой элиты была реальная власть и нулевая внешняя легитимность. Парижские соглашения и выборы под эгидой ООН дали ей и то и другое: Сианук вернулся на трон, конституция записала, что король царствует, но не правит, а функция монарха была прямо определена как символ национального единства. Дальше – вполне «испанское» распределение этажей. Сверху корона, ниже те, кто держит аппарат и не отдал его до сих пор, передав буквально по наследству.

Механизм закрытия прошлого сработал так же. Трибунал вынес приговоры трём людям и был свёрнут; премьер публично объяснял, что расширение процессов приведёт к гражданской войне. Аргумент про мир и стабильность здесь функционально тождествен испанскому «пакту забвения»: он превращает отказ от разбирательства в условие существования государства. Прошлое осуждено в качестве общей формулы и закрыто в качестве набора дел.

Общее в исходной сделке: корона возвращается не потому, что кто-то любит монархию. А потому, что элите нужна фигура, у которой можно «занять» легитимность, вместо того, чтобы мучительно отвечать на вопрос о происхождении собственной. Монархия здесь не институт власти, а страховой полис. Для понимания того, как это устроено изнутри, полезно пересмотреть первый сезон «Бумажного дома». Он ровно об этом: об общественном расколе, который нельзя не то что преодолеть, а даже проговорить, потому что вся конструкция держится на договорённости его не замечать.

Подписывайтесь на ОГОНЬ в МАХ

Многие в последний год недоумевают: как один и тот же чиновник умудряется быть одновременно главным трибуном цифровизации и её самым методичным палачом на зависть (полу)мифическому Неду Лудду?

Отвечаю: именно так и умудряется. И это не раздвоение личности, а рабочая схема. На примере вчерашней речуги Трампа про «украденные у американского народа выборы» (у него всегда все выпукло, буквально «для тупых») выглядит это дело так.

Одна и та же получасовая речь: детский инвестсчёт через веб-портал, цены на лекарства через веб-портал, рекорды биржи, разогретые цифровыми компаниями.  Двумя абзацами ниже требование убрать удаленное голосование и вернуть избирателя к очереди с бумажкой, запретить цифровые машины подсчета, потому что «противник обладает техническими возможностями скомпрометировать инфраструктуру». Обладает возможностями, не применил их. Разница как между «у соседа есть ключи» и «сосед вскрыл вашу дверь».

По тексту речи это работает одним и тем же фокусом, раз за разом. Разведка пишет: у Венесуэлы есть определённые технические возможности манипулировать собственными электронными урнами в её собственных, венесуэльских выборах. С трибуны это превращается в способность Венесуэлы дотянуться до американских машин для голосования, хотя ни к одному американскому проводу Каракас, по тем же документам, не подходил и на километр. Или подрядчик законно скачал с коммерческого сайта общедоступные данные избирателей шести штатов - те самые файлы имя-адрес-партия, которые любой избирательный штаб в Америке покупает по подписке. С трибуны это звучит как крупнейшая кража данных в истории человечества со стороны Китая. Отдельного упоминания достоин пассаж про мешки с документами эпохи Обамы, которые должны были сжечь, но по разгильдяйству не сожгли: подано как разоблачение заговора, хотя логически доказывает обратное умелые заговорщики мешки бы сожгли вовремя.

Итак, к выводам:

1. Цифра любима, когда добавляет центру читаемости сверху вниз. Камеры с распознаванием лиц на каждом углу, маркировка товара от шубы до банки шпрот, автоматический контроль возмещения НДС, цифровой рубль (доллар, евро), который невозможно потратить незамеченным. Государство обожает любой канал, по которому население становится видимым.

2. Та же цифра становится вражеской диверсией, как только видимость идёт в обратную сторону. VPN, попытки удавить Telegram, YouTube, анонимная симка и прочее. Тут вспоминают про суверенитет, хрупкость инфраструктуры и несравненную надёжность старой доброй бумаги.

3. Централизованная цифровая инфраструктура выборов - не изобретение спецслужб и не признак злого умысла. У Эстонии e-voting десятилетиями считается образцовым и их цифровизаторы вызывают завистливое цоканье языком на международных выставках, у Люксембурга похожая архитектура работает тихо и без скандалов. У России такой узел тоже есть и это реальное технологическое достижение, а не ширма.

4. А вот у США такого узла нет и структурно не появится: подсчёт голосов раздроблен по трём тысячам округов, у федеральной власти нет единой цифровой ручки, за которую можно подёргать. Машины для голосований, заказ которых спущен на региональный уровень, разные правила дистанта, разные правила верификации голосующего. Явление одно и тоже: цифровая инфраструктура выборов. Но для одной страны является достижением и предметом экспорта опыта, а для другой, у которой его физически нет, превращается в «угрозу суверенитету». Одна и та же деталь, сфотографированная с разных сторон стола. И вот Трамп требует чтобы человек не только с ID физическим физически присутствовал на участке, но и его там фотографировали.

Формула, годная для любых широт: люби сеть, пока ключ у тебя, объявляй её угрозой суверенитету, как только ключ оказался у кого-то ещё или его вообще нет. Обычная бухгалтерия контроля. Уот Тайлер жёг поместные архивы, потому что не мог прочитать документы, которые его сторонников закабаляли. Начальство всегда и везде поступает ровно наоборот: закабаляет именно способностью прочитать всё, до чего может дотянуться само, и объявляют угрозой всё, до чего дотянуться не может.

О демографии почти всегда говорят в одном направлении: рождаемость. Выплаты, маткапитал, ипотека, уговоры с экранов. Логика понятная, но медленная. Результат сегодняшнего решения выйдет на рынок труда через двадцать с лишним лет, и вычленить в нём эффект конкретной меры уже невозможно.

Демография - в том числе доля дееспособных лет внутри жизни. Можно не наращивать количество людей, а удлинять эффективный срок уже живущих: сжимать болезнь к концу, отодвигать немощь, держать человека в силе дольше. Действует на тех, кто уже есть, и меряется в один бюджетный цикл, а не раз в поколение.

К этому второму ответу сейчас поворачивает весь мир, пусть и по-разному. В Америке ставка частная и биологическая: расколдовать само старение. Altos Labs стартовал в 2022-м с 3 млрд долларов (сейчас – 6) и перепрограммирует стареющие клетки; научный советник - нобелевский лауреат Яманака. Retro Biosciences Сэма Альтмана (оценка ок. 2 млрд) обещает «добавить человеку 10 здоровых лет». За этим - калифорнийская вера, что деньги решают все, долголетие станет крупнейшим фармрынком в истории. Государства как субъекта тут нет: только венчур и миллиардеры.

В Европе ставка обратная - государственная. Британия ещё в промышленной стратегии 2019 года поставила миссию: дать людям как минимум пять дополнительных здоровых и самостоятельных лет к 2035 году, при базовой цифре здоровой жизни в 62,5 года. Честности ради: парламент признал, что правительство в цель не укладывается и даже не отслеживает движение к ней. На бумаге есть, не делается ничего.

В Китае - тоже государственная модель, но работающая. Стратегию активного ответа на старение подняли на национальный уровень в октябре 2020-го. В 14-й пятилетке «здоровое старение» сделали стратегией, а в 15-й (2026–2030) под него подводят реформу, технологии и «серебряную экономику». Параллельно - повышение пенсионного возраста как часть той же стратегии. Тот же поворот, что везде, только с китайским масштабом и прямотой.

На этом фоне видно, чем занимается Россия и почему в центре Москва. У нас ставку не декларировали лозунгом и не отдали венчуру - её обкатали на городе. «Московское долголетие» в 2018-м выглядело как бабушки в парках: скандинавская ходьба, кружки, языки. За семь лет это сотни тысяч участников. То, что смотрелось как досуг, было пилотом идеи: старость можно сделать длинной и деятельной.

Обкатанное в столице ушло наверх. Нацпроект «Продолжительная и активная жизнь» (2025–2030): 11 федеральных проектов, свыше 2 триллионов рублей, цель - 78 лет к 2030-му. Под него - Институт биологии старения и медицины здорового долголетия при РНЦХ им. Петровского, чью модель «Центра медицины долголетия» впервые показали в мае 2025-го. Введена новая должность - врач по медицине здорового долголетия, а сами центры поэтапно вносят в Программу госгарантий и разворачивают в регионах. Бабушки в парках превратились в национальный проект с институтами и миллиардами.

Пока регионы заводят первые центры, Москва ушла на шаг вперёд. С лета 2026-го она запустила проект комплексной диагностики здоровья: расширенный скрининг через ЕМИАС с анализами, что раньше были доступны только платно, с определением биологического возраста и того, по какому из шести сценариев идёт старение. Предложенная формула: уйти от медицины по факту болезни и пассивного старения к медицине выявления рисков и предрисков.

Результат уже не риторический. Средняя ожидаемая продолжительность жизни в Москве в 2025 году впервые превысила 80 лет - на семь лет выше среднероссийской. Москва здесь и инициатор, и главный полигон: решение сначала реализовывают на масштабе мегаполиса, потом тиражируют на страну. Пока Америка ставит на биологию, а Европа - на лозунги, российская версия держится на конкретной городской инженерии. И пока регионы разворачивают вчерашний московский образец, столица уже испытывает завтрашний

Послушал грустных родителей выпускников и подумал, что под любой тезис про будущее образования найдётся честная цифра.

«Среднее образование наше всё»: две трети девятиклассников ушли в колледжи, сварщик с разрядом обгоняет выпускника с дипломом менеджера. «Вузы живее всех живых»: премия за диплом держится под 55%, домохозяйство с бакалавром вдвое богаче того, где только школа. «Образованные беднеют»: учитель отстаёт от средней всё сильнее, половина выпускников через год работает не по специальности. «Образованные богатеют»: вот айтишник и финансист гребут лопатой.
Всё это правда одновременно.

Да. Премия за диплом цела, но расти перестала ещё в 2015-м. Зато разброс между удачной и провальной траекторией стал больше, чем между дипломированным и недипломированным вообще. Любой спорщик со средними в руках формально прав.

Раньше диплом был как ровный-пусть и покатый пол: почти любой, кто на него встал, оказывался примерно на одной высоте. Теперь это лестница без перил, где одни улетели наверх, а другие провалились вниз.

Обесценилась не польза от высшего. Обесценилась гарантия. Формула «выучился - устроился» была обещанием, что почти любой билет выигрывает. Сегодня диплом как лотерейный билет в среднем стоит своих денег, но лично тебе не обещает ничего. Выигрыш переехал: раньше платили за сам факт диплома, теперь - за навык плюс умение переучиваться быстрее, чем твоя профессия устаревает. В Америке место, которое двадцать лет назад брали без всякого высшего, теперь в 65% случаев требует диплом, хотя у тех, кто на этом месте реально работает, он есть только у каждого пятого.

«Безопасные» ставки перестали быть безопасными. IT, та самая «профессия будущего», вылезла в лидеры по недотрудоустройству. ИИ сожрал ту работу, с которой раньше начинали карьеру. Лестница, по которой залезали в профессию, становится похожа на пожарную лестницу многоквартирного дома. И есть, и не допрыгнешь.

Дальше больше. «Защищено от машины» и «прилично платят» тоже разъехались. Учитель делает работу, которую нельзя ускорить и нельзя поручить ИИ: труд присутствия, живой человек рядом с живым человеком. Идеальная, казалось бы, ставка на будущее. И именно этот труд оплачивается хуже всех, а премия за диплом издевательски мала.

В России учитель получает 71% от средней по стране, и отставание не сокращается, а растёт. Причём среднее учительское выводят выводят из надбавок и умножения ставок. Ставка сама по себе ближе к минималке, а не к медиане. С медиками ещё грубее. Чтобы отчитаться о росте доходов просто вывели санитарок и младших медсестёр из категории «медработники» - нет категории, нет и статистики. И перестали публиковать зарплаты врачей, среднего и младшего персонала по отдельности. То есть убрали левый хвост кривой распределения. И в среднем по больнице внезапно «разбогатели».

На Западе то же самое. В Британии реальный доход врачей-выпускников за десять лет просел, что вызвало рекордную волну забастовок. По всей ОЭСР учитель получает в среднем на 17% меньше, чем люди с таким же образованием, а в США на 37% меньше, хуже, чем в любой другой стране.

Дело не в экономике. Общественное благо не само собой дешевеет по какому-то закону природы. Рушится само общество всеобщего благосостояния. Послевоенный договор - и на Западе, и в советской его версии состоял в том, что общество вскладчину содержит школы, больницы, пенсии, что общее благо оплачивается всеми. Этот договор сейчас молча расфинансируют сверху. И не потому, что кончились деньги. А потому, что элиты решили, что есть вещи поважнее. Геополитика важнее. Отдача на капитал важнее. Гонка за искусственным интеллектом важнее.

Не труд подешевел. И не диплом сам по себе. Подешевела идея, что за труд, связанный с общественным благом (а это значительная часть получивших ВО) вообще кто-то обязан платить кроме конкретного получателя блага.

Поэтому вопрос «идти в вуз или нет» - неправильный вопрос. Гарантий больше не выдают, выдают билеты с разными шансами. И выбирать теперь надо не диплом, а своё место в этой лотерее.

Спорт всегда был политикой, и ложь о том, что это не так, стоит в ряду тех неправд, что разрушают институты изнутри. МОК вернул российских спортсменов, футбол - самый популярный вид спорта - с подачи еропейской конфедерации в тот же день ответил отказом. Одно событие, две организации, два противоположных решения. Общего правила, которое сработало бы одинаково для всех, в природе нет.

Формулу «спорт вне политики» всегда произносит тот, кому нынешний расклад выгоден. В 2022-м эти же организации вводили отстранение и называли это принципом. В 2026-м снимают и снова называют принципом. Сам принцип не сдвинулся ни разу, сдвигалось направление, в котором им удобно пользоваться.

Российское Минспорта сделало ровно то, что вообще решается на его уровне, и сделало чисто. МОК дали юридическую возможность отменить своё решение, не признавая его политическим. Следом восстановили членство ОКР, отменили унизительные проверки на нейтральность, добились отзыва рекомендаций федерациям, вернули кучу видов спорта и право проводить турниры дома. Дегтярёв забрал всё, что забиралось наличными инструментами, и не стал тратить ресурс на то, что этими инструментами не берётся. По совокупности это самый результативный министр спорта за историю страны.

Но замок не в министре. Замок в политике. Весь этот максимум не выведет «Спартак» на поле против «Барселоны». Футбол устроен иначе. Это очные пары, и любой соперник имеет право не выйти на газон. Пока половина Европы обещают бойкот, ни один министр, будь он трижды эффективен, дверь не откроет. Ключ от неё лежит не в Лозанне и не на Лужнецкой набережной. Он в других кабинетах.

Личное, чтобы потом не возвращаться. Молодым вихрастым пареньком я был президентом футбольного клуба на Дальнем Востоке и носился по молодости и глупости с «идеями» как сделать нашу «Вторую лигу. Зона восток» чем-то инвестиционно привлекательным. Предлагал простую вещь: разделить ФФР на европейскую и азиатскую половины, чтобы клубы Дальнего Востока и Сибири играли в азиатских кубках по географии и по здравому смыслу. Дошёл с этим до тогдашнего руководства федерации. Мне с презрительной ухмылкой сказали, что я идиот. Это было единственным аргументом в ответ на мой тезис, что одна страна может иметь хоть четыре футбольных ассоциации, как Великобритания например. Сегодня - после решения МОК - наличие двух федераций футбола нам бы очень помогло.

Прошло время, наверное дюжина дальневосточных клубов умерло (включая мой «Амур»), российский футбол оказался заперт в УЕФА, единственной конфедерации, где к нему относятся хуже всех, без единого запасного выхода. Была бы половина в Азии, была бы открытая дверь. «Барселоны» за ней нет, зато есть Роналду, Шанхай и ОАЭ, есть сборная Узбекистана и Китая, есть живой футбол вместо карантина. Идиот читал карту. Профессионалы читали меню в доме приемов исполкома УЕФА.

Отсюда и начинается взрослый разговор без нытья про двойные стандарты. Возвращение в европейский футбол означает вещь, которую вслух не проговаривают. Каждый ваш «ПСЖ» приходит в комплекте с «Жальгирисом». Играете ли вы в Лиге чемпионов, решает по большому счёту не великая федерация, а прибалтийская ассоциация. Голос Литвы весит здесь ровно столько, сколько голос Испании. И вопрос стоит простой, как яйцо. Готовы ли мы ждать «Реала», понимая, что путь к нему идет через согласие всех «Жальгирисов» и «Легий» Европы, ждать ровно столько, сколько им – в Варшаве и Вильнюсе - будет угодно. Или не готовы. Готовы ли мы к реализму все вместе, включая владельцев клубов.

Если не готовы ждать и Роналду для нас ок, просто скажите Дегтяреву. Он все сделает.

По поводу 250-летия Штатов имеет место забавный идеологический спор, оформленные как склока о наследстве между классическими «либералами» и «постлибералами» в стиле Вэнса.

1. Итак, юбилей Декларации - учредительного документа либерального проекта — страна отмечает с вице-президентом, который публично называет себя постлибералом, то есть человеком, считающим проект провалившимся. Это как если бы тамадой на свадьбе работал адвокат по разводам. Все в курсе, и никто не видит проблемы: ни тамада, ни свадьба.

2. Аккурат к празднику охранители канона выкатили обвинительное заключение (Washington Examiner, 3 июля). Постлибералам вменяется: сращивание церкви и государства, дирижизм, расширение власти ради насилия над обществом, «цезаризм» - то есть стремление к управлению не через институты и процедуры, а через людей. Свобода вписана в англо-американское наследие, мол де, стало быть настоящий консерватор в Америке обязан охранять либерализм. Главный калибр: постлибералы это новые южане: Конфедерация тоже объявила, что учреждает новый порядок взамен основательского, только там вместо «общего блага» было рабство. Финальный аккорд, потрепанная от переупотребления за полтораста лет цитата Линкольна: вы зовёте себя консерваторами, а нас революционерами, при том что политику отцов-основателей отвергаете вы.

3. Другая сторона отвечает в два хода. Диагноз: либерализм не провалился, а преуспел. Обещал автономного индивида и получил его, отдельного, свободного и одинокого, в торговом центре вместо церковного прихода. И контрприговор: хватит спорить, наступит ли постлиберализм, он наступил явочным порядком, причём вашими либеральными руками: финансовая система превращена в оружие (от санкций до политики ФРС), cancel culture - корпоративная политика, нейтрального государства нет лет тридцать. Выбор не между нейтральностью и ценностями, а между непризнанной государственной религией и признанной. То есть между правдой и неправдой.

4. А пока умные спорят, практичные развлекаются. Потому что есть третий путь, и он уже в Овальном кабинете. Действующий президент не участвует в тяжбе о наследстве по одной простой причине: человек, который может в любой момент выписать новые правоустанавливающие документы, не судится о старых. Он переучредил правила футбола. Он назвал своим именем столько объектов, что Броз Тито на закате жизни постеснялся бы: транспортный коридор через Кавказ — Trump Route, госсайт лекарств — TrumpRX, накопительный счёт каждого новорождённого американца — Trump account. Аэропорты, конгресс-центры и музеи даже не считаем.

5. Это, если присмотреться, самый содержательный вклад в дискуссию. Теоретики постлиберализма пишут эссе о суверене, который стоит над процедурой и учреждает порядок заново; охранители пишут эссе о том, что такой суверен Америке не нужен. Тем временем суверен наличествует, ничего из этой полемики не читал (как, впрочем, и «Золотой ключик») и демонстрирует господство самым доходчивым из известных способов: как способность переучреждать правила по настроению, включая правила игры, в которую играет весь остальной мир. Не «красный Цезарь» из страшилок классических консерваторов и не реставратор «правильного порядка» из мечтаний постлибералов - просто человек, для которого учредительный акт есть жанр ежедневного пользования типа туалетной бумаги.

Так что юбилей отмечен по существу. Буквально «порвали два баяна». 250 лет назад группа джентльменов объявила, что старые документы больше не действуют, и выписала новые после надлежащей дискуссии, полной ссылок на авторитеты от библейских до классических. Сегодня в их праздник спорят двое - кто из них законный наследник той дерзости. А наследует, как обычно, не тот, кто выиграл спор, а тот, кто менее склонен к рефлексии. Зато более – к обычному классическому «власть как насилие» над всем куда падает взгляд. Что собственно и итожит спор: суверен всегда и везде выглядит как Трамп. Просто если он читал хотя бы «Золотой ключик» в детстве – ведет себя покультурнее.

Главный вывод ЧМ 2026: биржа человеческих чувств подохладела к "успеху" и принялась платить за чудо. В успехе нет «прибавочной стоимости», его созерцают снизу вверх. Чудо распаковывают на глазах, в прямом эфире, в нём узнают себя. Роналду машет с балкона тем, кто пришёл на него смотреть; Возинья ловит мяч для тех, кто хочет им быть.

Начнём с балкона. В Торонто, после Хорватии, бог выходит на карниз отеля, и внизу колышется толпа, простоявшая под окнами полдня и бежавшая за автобусом, как бегут за колесницей во время процессии. Стархантеры маршируют, божество раздаёт им взмахом руки то, за чем они пришли. Но «божественное тело» Роналдо - мощи, положенные под стекло: обмеренные, застрахованные, снабжённые табличкой и годом канонизации. Толпа молится не чуду, а факту чуда, заверенному нотариально ещё до её рождения. Совершенство не даёт прибавочной стоимости.

Биржа аффекта спекулирует недооценённым, лишь на нём снимают сверхприбыль. Оттого весь жар ЧМ собрался там, где чудо ещё не заверено, где оно «дёшево» - вокруг маленьких, бедных, «ничтожных». Тут не восхищение, а отождествление. Человек, увидевший, как безвестный 40-летний вратарь унижает миллионеров, переживает значительно более сильную эмоцию, чем тот кто издалека помахал Месси.

1. Возинья. 20 лет пути по периферии: Ангола, Молдова, Кипр, Словакия, вторая португальская лига. Рынок выставил на этом теле ярлык в пятьдесят тысяч подписчиков – ничтожно для профессионального спортсмена на финише карьеры. Сейвы, внезапный успех, и то же самое тело, переоценено в семнадцать миллионов; бразильский стример надувает реликвию, как надувают котировку перед выходом из позиции.

2. Парагвай. Еще круче. Тренер Альфаро выбив Германию, выдал прямо на прессухе то, что запрещено говорить правилами ФИФА – «политику»: соперник выращен в первоклассных европейских академиях, на питательном растворе капитала, «а мы приходим с красной земли, той самой, чьи полосы у нас на футболке» и «поэтому мы сильнее и когда выигрываем, и когда нет». Тела из теплицы против тел, слепленных из глины. Классовый анализ, контрабандой пронесённый под видом лирики о родной почве.

3. Кюрасао и Гаити. Кюрасао наименьшая страна в истории первенства, 156 тысяч душ, 25 из 26 игроков рождены в Нидерландах. Сборная как обратный случай колониальной ренты. Метрополия четыре века растила тела, что теперь надевают цвета колонии. Гаити - предел предела: государства там нет, стадион захвачен бандами в 2024, команда не сыграла ни единого домашнего отбора. Футбол - последний институт мёртвого государства: флаг реет над руиной лишь потому, что несколько рассеянных по миру тел соглашаются подержать его на весу.

Мы, судя по всему, стоим на пороге своеобразного возвращения левого но не как доктрины, а как того, что доктрине предшествует: как сырого предпочтения массы, за кого ей переживать. Последние десятилетия нам продавали идеал - "успешный успех", self-made победитель, предприниматель собственного тела и биографии, который обязан триумфом только себе и потому не должен никому, хотя «благодеяние» оказать может. Фигура выдыхается. Аффект утекает из неё: процессия под балконом ещё идёт, но по привычке поклонения. Восторг ожидания перетёк к фигуре противоположной - к тому, кто должен был проиграть и не сломался. Не вознесение, а несгибаемость; не высота, с которой снисходят, а глубина, из которой встают.

Футбол - чувствительный сейсмограф коллективного, он ловит толчок раньше, чем его почувствует официальная политика. Стрелка качнулась: идеалом становится тот, кто внизу, побитый жизнью, но не согнувшийся. Когда толпа перестаёт хотеть смотреть на бога и начинает обожествлять не сильно успешного бедняка – это не про спорт. Это барометр эпохи, и он падает к грозе.

Немного поспорил с другом про прогресс в медицине. Из спора родилась «лестница борьбы со смертью». Повертел её денек в голове и вот к чему пришёл.

Первая ступенька - внешний враг. Боль начали побеждать эфиром в 1846-м, инфекцию отменили сначала антисептикой, потом антибиотиком в 1940-х. Это смерть, приходящая снаружи: рана, микроб, роды. Тело не могло встретить её как равного, оно просто проигрывало вторжению.

Вторая - внутренняя регуляция. Давление и диабет это уже не враг извне, а разлад собственной химии. Инсулин в 1921-м, первые гипотензивные в пятидесятых-шестидесятых. Здесь смерть не нападает, а тело медленно расходится само с собой, и медицина учится это администрировать пожизненно, а не побеждать разом.

Третья - идентичность клетки. Рак и аутоиммунка это уже не разлад регуляции, а ошибка в распознавании свой-чужой. Клетка перестаёт узнавать организм или организм перестаёт узнавать клетку. Тут впервые смерть приходит изнутри системы опознавания, а не изнутри системы обеспечения.

Четвёртая - целостность кода. Генетика и деменция это уже не разлад ткани, а разлад информации: ошибка копирования, накопление энтропии в самой записи, по которой строится организм. Враг не снаружи, не в химии, он в тексте инструкции.

Фронт борьбы со смертью идет вглубь - от среды к химии, от химии к идентичности, от идентичности к информации. И каждый следующий рубеж медицина берёт не штурмом, а медленной осадой, пробами и ошибками.

За этим движением вглубь есть ещё одно, менее заметное. На каждой ступеньке метод лечения требует от пациента всё меньше воли и всё больше просто присутствия тела. При этом забирает все больше и больше автономии, создает зависимость. Современная гипотензивная терапия почти не требует борьбы, только регулярного приёма препаратов. При том, что наиболее эффективный и дешевый способ снижения давления – это контроль веса и образа жизни. Генетическая правка, рубеж ещё не взятый массово, доводит это до предела: редактируют сам код, без посредника, без борьбы, часто ещё до того, как у пациента вообще появляется способность на что-то соглашаться или понимать. При этом стоимость обратно пропорциональна вовлеченности – от бесплатной диеты через грошевый каптоприл или преднизолон к генетическим препаратам за миллионы или манипуляциям вроде пересадки костного мозга за сотни тысяч.

Лестница неумирания одновременно оказывается лестницей падения субъектности. Чем глубже фронт смерти уходит от среды к коду, тем меньше в спасении остаётся места для человека как действующей воли и тем больше он присутствует в этом процессе просто как источник ресурса.

И вот тут находится рифма с моей темой про «дешёвого человека». Капитал отделяется от тела как источника стоимости тем же движением, каким медицина отделяется от тела как воли. Дрону не нужно, чтобы боец был мотивирован и обучен. Генетической правке не нужно, чтобы пациент боролся и соглашался. Капитал через эту операцию тело выталкивает, оно становится лишним для процесса создания стоимости. Медицина тело спасает, при этом создавая ситуацию тем бОльшей зависимости, чем современнее метод лечения. Оплатить современную манипуляцию или препарат 99% даже очень обеспеченных людей самостоятельно не могут.

Спасение здесь не акт дарения, а форма захвата. Систему, которая тратит миллионы на генетический препарат или сотни тысяч на трансплантацию, интересует пациент как долгосрочный держатель контракта. Спасённое тело не возвращается себе. Оно переходит в собственность системы спасения, у которой человек фактически берет тело в пожизненную аренду. Медицина оставляет носителя в живых на правах актива, который обязан регулярно приходить, регулярно платить разными способами вплоть до политической лояльности, регулярно подтверждать зависимость.

Ну и в пределе, в дивном мире будущего решение задачи физического бессмертия создаст идеально зависимого человека, а смерть станет не просто высшей, а возможно единственно доступной формой свободы и автономии.

Забегался и забыл прорекламировать наш подкаст с замечательным и умнейшим Федором Лукьяновым про постсоветское пространство. Поводом стали выборы в Армении и российские аффекты по этому поводу. Исправляюсь:
 
◾️ Российская политика на пространстве бывшего СССР часто проигрывает из-за эмоциональности - привычки смотреть на соседей через призму былой принадлежности к одной стране, а не через анализ интересов. Это касается всего периметра, а не только отдельных стран;
 
◾️ Риторика ультиматума: "с кем вы, с чужими или с Россией" не очень эффективна. Буквально: "кого ты, малыш, больше любишь папу или маму, но помни, что у папы ремень". Интонация работает против собственных целей: люди, пережившие реальные потери, воспринимают её как психологическое давление и закрываются. Символическая политика Евросоюза в основном декларативна: реальных ресурсов на новую экспансию у ЕС нет, предложения соседям остаются в основном обещаниями, а не деньгами. Но она эмпатична и намеренно опрокинута в будущее.
 
◾️ Соседи не отделившиеся части, требующие возврата, и не чужие, которых можно списать. Связь с ними держится не на факте общей принадлежности к прежнему государству, а на общей истории - это разные вещи. Из общей истории не следует ни право указывать, ни обязанность слушаться. Она даёт другое: инфраструктуру, языковую и культурную связность, семейные и экономические переплетения, которые никуда не исчезают вне зависимости от результатов очередных выборов.
 
◾️Отсюда практический вывод: отношения не декларируются как "неизбежная дружба" vs "подлое предательство", а строятся. Через конкретные интересы и зависимости: инфраструктурные (дороги, магистрали), энергетические (АЭС, поставки), медицинские, культурно-языковые. Модель - не бывшая метрополия и колония. А Британия и Индия сегодня: общая история, в том числе рождающая и неприязнь, и претензии, и плотная сеть работающих связей, которая оказывается устойчивее любых деклараций. Экономическое давление на малые страны показывает свою неэффективность - они учатся выдерживать его, не капитулируя и не разрывая отношений демонстративно. "Чрезвычайные меры" бывают неизбежны, но не должны становиться нормой политики — это должно быть исключением, а не рамкой отношений по умолчанию.

Европа спорит о кондиционерах, проливая слезы по «умирающим от жары» - по оценкам до 2500 погибших за считанные недели в крупных городах. Спор подают как «комфорт против климата». Левые защищают климат, правые делают вид что им не наплевать на людей. Смотреть за этим очень интересно, учитывая, что в споре нет ни слова правды. А что есть?

1. Появился сорт людей, на которых больше никто не зарабатывает.
Сегодня человека "держат", пока с него что-то идёт: работа, аренда, подписки на сервис, данные, налоги, etc. Курьер на платформе пока доходен - с него снимают комиссию с каждого заказа. Должник доходен - с него идут проценты. А пенсионер в перегретой квартире не даёт ничего из этого. Только расходы на здравоохранение. Выжать из него нечего. У него буквально «все было». И тогда остаётся ровно одна операция - перестать на него тратить.

2. Держать человека в прохладе - расход без отдачи, а такие расходы режут.
Дата-центр строят, потому что он окупится. Охладить квартиру старика не окупается ничем, и деньги находятся на первое, а не на второе. Дальше это оформляют процедурой. В Лондоне ввели «иерархию охлаждения»: сначала тень, вентиляция, шторы, а кондиционер - последний шаг. В Генте власти советовали гражданам, что «лучший кондиционер это дерево». В Испании и Италии запрещено опускать температуру в помещении ниже 27 градусов. И везде на кондиционеры и тем более сплит системы нужно отдельное разрешение. Соседи пишут жалобы на шум, уже установленные идут на демонтаж. Прямого запрета нет нигде. Охлаждение просто сделали трудным и дорогим. Буквально услугой для тех, с кого есть что стричь.

3. Жара работает как сортировка.
Девять из десяти погибших старше шестидесяти пяти. В Париже цинковые крыши домов признали «культурным достоянием», в жару этот металл раскаляет квартиры под собой до состояния парника. Жара бьёт не наугад. Она снимает именно тех, кто перестал быть и солдатом, и работником, и покупателем толком, чьё содержание стоит дороже, чем они теперь приносят. Кондиционеры стоят в каждом пятом доме Европы. В США, Японии, Корее - в девяти из десяти.

4. Самое глухое место во всей истории.
В природе у дешевизны есть смысл. Мелкое существо легко гибнет поодиночке, но как вид оно выигрывает: мелкие, дешёвые и многочисленные переживают катастрофу и наследуют землю - так млекопитающие пережили динозавров. За дешевизну особи природа платит выживанием рода. Но смерть старика от жары не делает людей крепче, ничего им не передаёт, ничему не учит. Впервые в истории быть дешёвым стало невыгодно даже эволюционно.

5. И всё это в богатейшей части планеты.
И в рамках лучшего в мире языка достоинства. ВОЗ называет жару «тихим убийцей». Политики говорят про «право человека на комфортную температуру». Еврокомиссия на голубом глазу отвечает, что у неё «нет позиции за или против» и что это вообще не её компетенция. А во внутренней переписке той же Комиссии один чиновник пишет, что любит ходить в офис из-за кондиционера, пока в соседнем здании, где находится менее статусное в иерархии ЕК присутствие его нет, и коллеги задыхаются. Язык достоинства всегда громче там, где цена тела упала ниже, чем это удобно признать.

Вопрос здесь не «как вернуть людям ценность» - это жалоба, а не мысль. Вопрос: что делает общество, в котором завёлся целый класс людей, слишком дешёвых даже для того, чтобы их использовать. Держать невыгодно, доить нечего, остаётся снять с довольствия. Что собственно и происходит, и будет происходить со всем нарастающей скоростью и расширяющейся классовой номенклатурой. Наступает эра «дешевого человека». Сначала там, где он был по умолчанию «дорог» (эффект высокой базы делает человеческую инфляцию более видимой), далее везде.

🗓28 июня выстрел в Сараеве был "политическим высказыванием". "Младобосния" выросла из традиции, у которой для такого было имя "propaganda par le fait", пропаганда действием: поступок громче памфлета, пуля – лучшая реплика для тех, кто газет не читает. Принцип стрелял, не чтобы устранить Франца Фердинанда (наследник с его федералистскими проектами южным славянам был скорее полезен), а чтобы сказать.
Дальше лето заливает текстом. Ультиматум 23 июля, составленный так, чтобы его нельзя было принять. Примирительный сербский ответ, которого никто не прочел. Телеграммы "Вилли — Ники", в которых два монарха отговаривают друг друга от того, что уже катится. Манифесты, ноты, мобилизации. Потом пошли поезда по расписанию, и сказанное стало невозможно отозвать.

И посреди этого грохота тихая, почти интимная точка, которую обычно проскакивают. Умирая, Фердинанд говорит жене: "Останься ради детей". Главное политическое высказывание столетия сваливается в шёпот мужа над умирающей женой.

Французы не могли выговорить немецкое Hartmannswillerkopf – гора в Вогезах, доминирующая высота над рейнской долиной в Южном Эльзасе, и переименовали гору в Вьей-Арман, "старого Армана". Второе имя старого Армана: людоед.
Людоед ел четыре года на одном месте. Войну проговаривают как движение: планы, прорывы, фронты на карте. Тут не двигалось ничего. Вершину перемалывали, борясь год за годом за одну и ту же гранитную площадку, с которой видно Рейн. Место без движения не порождает рассказа - повествованию нужно куда-то идти, а тут некуда.

На первой линии разговаривать было нельзя: окопы прорублены в скале так близко, что голос выдавал. Аристотелевский человек политичен потому, что у него logos, он говорит, а здесь, в самой плотной толпе, какая бывает, речь под страхом смерти. Остаётся шёпот, молитва, ругань сквозь зубы. Человек пришёл сюда говорящим, его привела лавина говорения лета 14-го, а субъектом стала гора. Она ест, человек тут корм.

Я был там. Больше века прошло с тех событий, а земля не заросла: воронки, осыпавшийся бетон, рваный камень, под ногами изжёванная порода. Людоед сыт, война кончилась четыре поколения назад, а тело горы не заживает. Такое я видел еще лишь однажды - на Невском пятачке. Клочок земли, который грызли годами, и та же земля до сих пор: металл, кость, не так растущая трава.

Вальтер Беньямин заметил: люди возвращались с фронта не богаче опытом, а немее. Война, рождённая из избытка речи, отняла у поколения способность свой опыт выговорить в послевоенном отвращении к большим словам. "Слава" и "честь" возвращаются в нормальный язык только через 20-25 лет после большой войны.

Конфискованный логос возвращается быстрее, потопом. В 17-м говорили все и без перерыва. Солдат, которому в траншее голос грозил смертью, теперь сутками говорит в Совете. 9 ноября 1918 в Берлине республику провозглашают дважды, с двух балконов наперегонки Шейдеман от Рейхстага, Либкнехт от Дворца. Важно, откуда теперь течёт речь: летом четырнадцатого она принадлежала канцеляриям и монархам, теперь ей владеют те, кого не дожевали.

Спазм на то и спазм. Поток быстро сужается обратно к одному голосу: ЧК, "кто не с нами", сожженная Смирна, "хрустальная ночь". Немой солдат становится говорящим политиком и проговаривает свою боль и потерю для других предлагая трибунал. "Я молчал и тебе придется".  В самих революциях Интербеллума как высказываниях, которые претендовали быть
"последним словом", узнаётся Принцип: выстрел, отменяющий возражение.

Говорение, молчание, говорение, рождающее новое молчание. Это не эпохи подряд, это одна судорога дыхательной мышцы политики времен технологической трансформации Модерна - перебор воздуха, удушье, снова перебор - прервавшая дыхание многих.

Геккель в XIX веке предложил формулу: онтогенез повторяет филогенез, личное развитие повторяет эволюцию вида. Деткам до сих пор объясняют что-то такое: ты когда-то был рыбкой. Зародыш по дороге к человеку проходит предков: рыбу с жабрами, головастика, и дальше по дереву. В биологии формулу опровергли: Геккель подгонял рисунки, эмбрион не проматывает эволюцию по кадрам. В социологии власти она работает точнее. На этой неделе из Трампа вылез сенатор Маккарти.

Триггер: демократические социалисты ожидаемо взяли праймериз Демпартии в Нью-Йорке. Трамп ответил постом в Truth Social, неотличимым по жанру от речей 1950 года: «безбожные коммунисты» закроют церкви и всех убьют. Пост большой и подробный, необычно для «величайшего писателя современности». Золотой стандарт трампистской риторики.

Первое, защита. Я уберу то, что тебе угрожает: мигранта, преступника, коммуниста. Не «построю тебе», а «избавлю тебя от». Дешево и непроверяемо: нельзя предъявить, что тебя недозащитили от несуществующего коммунизма.

Второе, наказание врага. Угрозу мало убрать, виновный должен пострадать. Отсюда регистр: оппоненты — «животные», итог «либо мы, либо они». Обещание расправы под видом самозащиты.

Третье, обещание не трогать твоё. Я не приду перераспределять то, что у тебя есть. Этот пункт объясняет, почему первые два работают на бедного, а не против него. Левые исходят из того, что бедняк хочет отнять у богатых и получить себе. Бедняк часто боится обратного. У человека снизу почти всегда есть крошечное своё: квартирка, машина, ипотека, немного отложенного. Перераспределение он примеряет не на богатого сверху, а на себя. «Отнять и поделить» он слышит как «отнимут у меня и отдадут тому, кто не работает». И прав чаще, чем левые готовы признать: самые жёсткие взгляды на перераспределение не у обеспеченных, а у работающего бедняка, который видит соседа, получающего то же даром.

Социалист с обещанием жилья и медицины для этого человека не благодетель. Он угроза его доле. Защита и наказание врага ложатся точно: защити моюе от того, кто придёт его делить и накажи супостата за намерение. Трампизм не спорит, что жильё - благо. Он переназывает предлагающего в отбирающего.

При этом коммунистов в кадре нет. Есть люди, которые хотят расширить социальное государство внутри системы. От марксизма, не говоря про ленинизм, это отделено пропастью. Склейка «демсоциалист равно коммунист» сделана сознательно: роль врага требует коммуниста, а под рукой его нет.

У Маккарти предатель сидел наверху: его враги - люди с лучшими домами, образованием и должностями, привилегированный вражина - коммуняка, который "хочет сдать страну Советам". Трамп разворачивает мишень на сто восемьдесят градусов. Теперь враг, тот, кто обещает дать бедному то, чего у того нет. Чудовищем приходится делать дающего: система больше не собирается в человека вкладываться, и любое обещание вложиться требует обезвреживания.

Что «пещерный антикоммунизм» ерунда, поза - видно по двум деталям. За неделю до поста Трамп назвал Си Цзиньпина, главу настоящей компартии, «очень умным человеком с чем-то особенным». Си можно, он не баллотируется на Манхэттене. И на той же неделе Трамп отказался подписывать двухпартийный жилищный билль. Настоящее «дать» было на столе, он его убрал. Защита от врага и расправа перевешивают любое благо: благо проверяемо, а враг нет.

Сводится всё к простому. Когда система перестаёт нуждаться в человеке и она структурно не хочет нечего предложить из созидательного, остаётся отрицательное: дать врага и обещать кару. Единственная власть слабого над сильным вред, который он способен причинить – и бедные это считывают. «Власть» Трампа над избирателем той же природы: вред, который он обещает причинить «плохому» от имени избирателя.

Под Маккарти, если отматывать дальше, лежат предки постарше. Чувствую, дойдём и до них.

🥳🎂Сегодня у меня день рождения - поневоле думаешь о том, что изменилось за время жизни. Я родился и вырос в Москве, в Сокольниках. Бабушка с дедушкой жили на Парке культуры, и "от Сокольников до Парка на метро" — маршрут всего моего детства.

🚇 Метро я любил и знал наизусть: мог перечислить станции любой ветки, не глядя на схему. И гордился тем, что жизнь моя связана с маршрутом, с которого метро начиналось в 30-х.

😵‍💫Сейчас я схему метро не узнаю. Незнакомы уже не станции, а целые линии. Тот, кто помнил систему наизусть, сегодня в ней бы заблудился.

Недавно я с некоторым трепетом впервые проехал через "Сокольники" на БКЛ. Для меня, выросшего в "осьминоге"🐙, где из района в район едут через центр, было крайне неожиданно, что родная станция стала пересадочной — точкой входа не на одну ветку, а в целое новое кольцо.

🗺Европа сейчас пытается сделать то, что Москва уже сделала.
🇫🇷Grand Paris Express — крупнейший транспортный проект в истории Европы: 200 км и 68 новых станций, бюджет около €36 млрд. Стартовали в 2015-м, обещали к 2030-му, сроки уехали к 2031 году, а ключевой участок Line 15 South сдвинулся с 2020-го на 2027-й. И самое показательное: эта же парижская линия 15 (около 75 км) должна примерно к 2030 году обойти московскую Большую кольцевую — сегодня самую длинную кольцевую линию метро в мире, обогнавшую прежнего рекордсмена, десятую линию пекинского метро (57,88 км). Париж только подъезжает туда, где Москва уже стоит.

🇬🇧В Лондоне Elizabeth line добавляет станции и км с многолетним переносом сроков и кратным перерасходом.

🗽А Нью-Йорк держит антирекорд: две последние ветки обошлись примерно в $1,3 и $1,6 млрд за километр при мировой медиане около $220 млн — в 20 раз дороже, чем в Сеуле. При этом московское метро — самое загруженное в Европе, парижское идёт вторым.

Дело не в том, что у нас длиннее 😉. Планы есть и были у всех: RER в Париже задумали в 1930-х, БКЛ — в 1947-м, второе кольцо — в 1970-х. Отличие в том, кто свои планы достраивает, а не переносит по десять раз.

За счёт чего это получилось
✅Стройка идёт непрерывно — не "запустили-заморозили", а постоянно, годами, без пауз. Та же логика, что у Китая. Управление собрано в один контур (заказчик и подрядчик), а не размазано по агентствам, на чём буксуют Нью-Йорк и Лондон. Транспорт держат как приоритет с быстрой отдачей: на каждый бюджетный рубль, вложенный в БКЛ, приходится около семи рублей инвестиций. Подвижной состав — свой. И стройку не бросают даже в тощие по доходам годы: когда город оптимизирует бюджет, метро и реновация остаются в защищённых статьях.

Философия в основе
1⃣ 🕸Переход от "осьминога" к сети. Тот самый 🐙, в котором я вырос, устроен центростремительно: радиусы сходятся в ядре, и чтобы попасть в соседний район, едешь через центр. Москва добавила кольца и диаметры — теперь из района в район можно ехать напрямую, а Сокольники из конечной точки одной ветки превращаются в узел. Это ровно то, что называют полицентричной сетью.

2⃣ ⏱Настоящий продукт — это время, а не километры. Главная цифра всей стройки не про длину линий: вдвое меньше людей тратит на дорогу больше часа. Транспортная политика — это перераспределение времени и доступа к городу. Люди получают не "станцию у дома", а другой масштаб жизни.

3⃣ 🏗🛤Самое глубокое. Город держится на движении. Это не здания, а связи между ними: работа, семья, возможности — всё едет по транспортному каркасу. Поэтому каркас строят первым, даже когда это дорого и долго, потому что без него не работает ничего остального.

🎁Так что я рад, что больше не читаю схему московского метро наизусть. Дело не в памяти, дело в том, как сильно вырос город за одну жизнь.

На днях одна страна выиграла сражение, которого не было. Ее глава выдвинул соседу ультиматум: убрать за неделю некие «ретрансляторы». Через несколько дней объявил, что они не работают. Победа зафиксирована. Никто не подтвердил, что ретрансляторы существовали или замолчали. Противник на сражение не явился и являться не собирался, но повёл себя как проигравший. Этого хватило. Интересно почему одна сторона так умеет, а другая не умеет даже тогда, когда ответ лежит на поверхности.

Был такой Артур Уэлсли, герцог Веллингтон. Карьеру он сделал в Индии, где не было правил, а был результат, и вернулся с другой головой. Стал «победителем Наполеона», сначала разгромив на Иберийском полуострове его маршалов, а потом, при Ватерлоо, и его самого. В иберийских войнах прославился тактикой выжженой земли, трёхдневными разграблениями городов союзников, избеганием сражений, в которых не мог выиграть. То, что через год воспроизвёл Кутузов.

Выиграть лучше, чем проиграть. Банально. Но чтобы это применить, надо честно ответить себе, я сейчас выигрываю или проигрываю. И здесь зрелая система ломается. Честный ответ часто несовместим с ролью, с тем, что уже сказано публично, с культурой. «Дряхление империи» понимают демографически или экономически. Но дряхление начинается с когнитивной инфраструктуры - с набора мыслительных операций, которые система считает для себя (не)допустимыми. Чем он жёстче и короче, тем ближе осень.

Патриарх Никон в середине XVII века построил под Москвой Новый Иерусалим, переименовал местную речку в Иордан (сейчас Истра), а холм назвал Голгофой. Логика: воспроизведи форму точно придет и содержание, В его случае - Второе пришествие. Не пришло. Идеальный для нас, лучший чем полинезийские самолёты пример карго-культа. Любой провал в котором означает, что успешный контекст воспроизведён недостаточно точно. Система закрывается для опровержения изнутри. И тот, кто торжественно объявляет себя хранителем правил, публично сокращает список доступных ходов и теперь не может их вернуть, не разрушив рассказ о самом себе.

Кажется, раз инструмент свежий, и держатель не может быть устаревшим, карго-культ ведь несовместим с технологией. Иллюзия. Старая голова с новым инструментом остаётся старой головой, только дороже и с большим влиянием. Каргокульт с бюджетом. Буквально "на стероидах". Современным мышление делает не инструмент, а готовность отказаться от важного ради цели. Евангелие: враги человека - домашние его. Реальный потолок любого игрока не записан в стратегических документах. Это то, что он не может отложить ради результата: репутация, традиция, образ себя, память о предках.

Откуда берутся Веллингтоны? Не из отсутствия биографии. Веллингтон был аристократом с полным набором обязательств. Индия дала прививку: он видел себя проигрывающим достаточно близко и выжил, поняв, что нарушение всех возможных правил и установок не потеря лица. Потеря лица - это когда тебе отрезают голову. Свобода инструмента это про выбор, не про происхождение.

Устоявшиеся системы принято ругать за неэффективность. Но если посмотреть, кто что получает, неэффективности нет, есть сознательное смещение задачи. Неэффективный инструмент прекрасно работает как способ освоить ресурс и отчитаться. Он успешен по той метрике, ради которой создан. Работающий инструмент опаснее: он даёт результат, который трудно контролировать и присвоить. Веллингтон не нужен не потому, что система глупа, а потому, что он непредсказуем не только для внешних врагов. А значит неуправляем.

О прошлом, если ты не историк, нужно знать одно: оно мертво. Культура, которую нельзя отложить в нужный момент, не традиция, а диагноз. Выигрывают не те, у кого есть ресурсы, и не те, кто морально правы. Победа в момент технологического перелома стоит ровно столько, насколько ты готов перестать быть собой вчерашним и позавчерашним.

22 июня 1941 года. День, с которого вермахт пошёл к катастрофе. Катастрофу объясняют привычным набором: два фронта, русская зима, безумие ефрейтора. Объяснение удобное, и почти всё в нём неверно.

К лету сорок первого Германия сидела в тупике: Англию не достать, долгую войну против потенциальной коалиции не вытянуть, а стратегическое сырьё в рейх шло по сталинским поставкам, по чужой доброй воле. Удар на восток был расчётом игрока, который понял, что осторожная игра тоже ведёт к проигрышу, и поставил на единственное своё преимущество - быстрый разгром на суше. По меркам того июня ставка выглядела трезвой. И поучительна вся история именно этим: об эту ставку разбился штаб более чем компетентный и до того непобедимый.

Летом сорок первого вермахт сделал ровно то, на что рассчитывал. Он разгромил Красную армию, которую видел перед собой. Котлы под Минском, Смоленском, Киевом: сотни тысяч пленных, уничтоженные армии, дорога вглубь открыта. По всем критериям немцы побеждали. Их проблема была в том, что за разгромленной армией стояла другая, которую план не предусматривал, потому что не умел её разглядеть.

Есть августовская запись в дневнике Гальдера. Смысл такой: начиная войну, мы считали у русских около двухсот дивизий, а теперь видим триста шестьдесят. Это не бухгалтерский промах. Это обнаружение, что у противника есть глубина, которую разведка снять не могла в принципе. Дивизии считаются на карте. Способность страны разворачивать новые соединения быстрее, чем ты успеваешь перемалывать старые, на карте не отображается никак.

Вот обо что разбилась Барбаросса. Не о стену - стену немцы проламывали раз за разом. О глубину. О резервы за резервами. И самое скверное для более сильной стороны в таких историях: глубину нельзя разведать заранее, потому что в развёрнутом виде её ещё нет. Она существует потенциалом - мобилизационная ёмкость, незанятые люди, заводы, которые поедут на восток и встанут на Урале. Сильный меряет врага по тому, что выставлено и сосчитано. А глубина это то, что не выставлено. Недооценивает он её систематически. Так устроено стратегическое зрение. Видно развёрнутое. Резерв нет.

Мой дед встретил войну срочником в Свободном, в Амурской области, дальше от фронта некуда. 23 июня их батальон построили и скомандовали: кто закончил среднюю школу, шаг вперёд. Полное среднее тогда было редкостью, и он – номер 2 в пулеметном расчете Максима - шагнул из строя один. Через неделю он уже занимался в офицерской школе в Саратове, через три месяца был офицером на КВ под Москвой. Вот как выглядит мобилизационная ёмкость вблизи: батальон на краю страны, единственный грамотный шаг вперёд, и через сто дней командир тяжёлого танка на решающем направлении. Этого Гальдер сосчитать не мог. Дивизии видны на карте. Школьный аттестат в строю под Свободным нет.

Отсюда и парадокс того страшного лета: немцы выигрывали каждое сражение до смерти. Каждый «блестящий» котёл стоил невосполнимого: моторесурса танков, горючего, времени до распутицы. Стрелки на карте уходили вперёд, а под ними армия истощалась так, что к Москве пришла уже надломленной. И контрудар под Москвой, который спроектировали и реализовали те же люди, что потеряли свою первую армию под Киевом, Минском и Вязьмой навсегда станет памятником цены фатального непонимания сути и смысла противника в большом противостоянии.

И это не про сорок первый год. Кто меряет противника по развёрнутому и видимому неизбежно упрётся в то, чего не видел. Тем больнее, чем убедительнее были прежние победы.

Лучший русский перевод названия свежей вэнсовской книги «Communion» это «Соборность», конечно.

Если «Элегия Хиллбилли» была книгой-заявкой на переход из йельского адвоката в политика, говорящего голосом проигравших белых американцев, то «Соборность» это заявка на президентскую номинацию. Прыжок сразу по двум осям: за пределы группы и за пределы уровня рефлексии.

В «Элегии» он говорил за одно племя, за ржавый пояс. В «Соборности» у аудитории больше нет границ. Его финальный список сторонников вмещает всех: живых и мёртвых (Чарли Кирк и папа Франциск - важные персонажи книги), богатых и бедных, «тех, кто голосовал за меня, и тех, кто не голосовал». Из адвоката обиженной группы он переписывает себя в фигуру, которая собирает целое, буквально «вселенское».

«Элегия» была книгой почти социологической: данные, мобильность, статистика зависимостей. Теперь он ставит диагноз цивилизации: грех и благодать, искупление, «по плодам их узнаете их», ссылки на Rerum Novarum, энциклику о социальном учении церкви. Когда целевой избиратель вырастает с одного штата до республиканского праймериз, а потом до всей страны, объяснять приходится уже судьбу Запада. Нравы Миддлтауна для этой роли мелковаты.

Сначала личная часть. Мальчик из Миддлтауна, хиллбилли, дом без отца, бабка вместо родителей. Дальше классическая американская лестница: морпехи, Йель, юрист, венчурный капитал. Он забрался выше некуда и наверху обнаружил пустоту: статус ради статуса, пустой по сути престиж, крысиные бега. Дальше религия. Вэнс всегда молился, вопрос был только в предмете: сначала Айн Рэнд и вера, что умные люди атеисты, потом меритократия, рейтинги, статус, своя религия без Бога с догматами и отлучением. Католичество для него переход из одного храма в другой.

И вот ключевое слово всего вэнсовского проекта: исправление. Согрешил, пошёл на исповедь, поднялся, снова в седло, он буквально так и пишет. Тот же рецепт он прикладывает к стране. Вера, семья, корни чинят человека. Они же, по Вэнсу, должны чинить нацию: Rerum Novarum, рождаемость, возвращённая цена труда,критика платформенного капитализма.

Вэнс описывает две беды либерального порядка. Первое, он не исправляет. Судить он умеет прекрасно: ставит диагнозы, отменяет, исключает из приличного общества, проводит свои инквизиции (ковид, культура отмены). Но обратной дороги нет. Отлучение есть, отпущения нет. У Вэнса всегда наготове исповедь. У секулярной религии наготове только позорный столб.

Второе. Этот порядок держится на удобной лжи. Сюда идеально ложится мюнхенский эпизод. Вэнс в Мюнхене замечает, что Путин популярен, и его немедленно осаживают: выборы у него фальшивые, на самом деле его никто не любит. Да, странностей на российских выборах хватает, отвечает он, но все независимые замеры показывают, что поддержка Путина среди рядовых россиян высокая. Зал самых влиятельных людей мира греет себя сказкой, лишь бы не признавать неудобное.

И это рефлекс целого класса. Зал Мюнхена тридцать лет назад стоял на вершине мира. Признать, что их консенсус не описывает реальность, для них равно признанию зря прожитой жизни. Поэтому они оплакивают мёртвый порядок и убеждают себя, что он жив. А система, которая врёт себе, починить себя не может. Круг замыкается: не исправляет, потому что не признаёт ошибки, не признаёт ошибки, потому что стоит на лжи.
В сухом остатке книга это предвыборная заявка: я умею исправлять то, что другая сторона только стыдит. Технологию Вэнс демонстрирует на себе: задним числом аккуратно берёт назад «бездетных кошатниц», кается за слишком резкие слова во многих ситуациях. Личное исправление заодно работает предвыборной санацией.

Грешник, по расписанию посещающий исповеди перед камерами, объявляет себя готовым чинить нацию. И это неплохо. Доминирующим универсальным нарративом элит последнего времени стала святая вера в собственную непогрешимость. Глоток свежего воздуха тут очень кстати.

Купил в аэропорту книжку популярного американского историка XX века и дважды пулитцеровского лауреата Хофштадтера "Параноидальный стиль в американской политике", изданную в серии "Современная классика". Книга разбирала радикальную правую повестку своего времени (50-60е) от маккартизма до Общества Джона Бёрча, возводя её к давней традиции антимасонских и антикатолических паник американского общества.

Рассчитывал на музейный экспонат про давнишних чудаков. Зачитался. Оказывается за шестьдесят лет описанное переехало с обочины интеллектуальной истории в центр и говорит оттуда вполне респектабельным голосом.

1⃣ По Хофштадтеру, "параноидальный стиль" не требует, чтобы враг был выдуман. Масоны существовали, с ложами и влиятельными членами; "финансовая власть" Ротшильдов была вполне настоящей. То есть конструирование "паранойи" - взять нечто крупное и непрозрачное и вменить ему единый тотальный замысел, управление и возможности. Нужен настоящий "храм", чтобы повесить на него убедительный заговор.

2⃣ Вся подмена умещается в пяти глаголах, которые стиль смешивает: способен теоретически, может, хочет, готовится, сделает. Первые два дёшевы, приписать их можно кому угодно. "Сделает" дорого и требует доказательства. Фокус в том, чтобы оплатить дорогой вывод дешёвой монетой и проскочить единственные актуальные для анализа вопросы: хочет - готовится.

3⃣ На примере ИИ: "Система теоретически способна выйти из-под контроля" превращается в "ИИ уничтожит человечество к 2027 году" или "модель хорошо обрабатывает текст" в "ИИ заберёт все рабочие места, требующие работы со словом". И стилем этим говорят все, от думеров про вымирание через политиков про фейки до профессионалов творческих профессий про кражу. Каждый оформляет персональный апокалипсис по подписке.

4⃣ У паранойи всегда есть прямой бенефициар. Это тот, кто пугает. На прошлой неделе Anthropic выпустил Claude Fable 5, отрекламировав собственный продукт как потенциально "катастрофический". Через три дня правительство США приняло это буквально и накрыло модель экспортным контролем как оружие. После чего та же компания стала объяснять регулятору, что уязвимость мелкая и давно известная. "Разрушительный эффект" максимален в пресс-релизе и минимален в письме регулятору. А фоном идёт заявка на IPO с оценкой под триллион, и для неё фраза "мы построили нечто столь опасное, что государству пришлось обращаться с ним как с боеприпасом" - доходная строка в проспекте. Запрет сработал рекламой.

5⃣ Похожий двигатель крутился в пандемию. Спор о пропорциональности - что "решает" та или иная мера и по какой цене переписывался в моральную вину за смерть: сомневаешься в закрытии школ, значит, хочешь смерти стариков. Срединную позицию упразднили, сдержанности оставляли две роли на выбор: недооценка или предательство. Зеркало работало исправно: на другом полюсе любая принятая мера записывала тебя в "овцы" и пособники  тирании. Здравый смысл задавили с двух сторон, морализация удобно глушила любой анализ затрат и результатов. Примерно это происходит со всеми феноменами повестки от климата до "неизбежной войны" России с Европой.

6⃣ Как "обочина" Хофштадтера стала центром?  Чудак прошлого печатал памфлеты на ризографе; сегодня алгоритмическая выдача сама отбирает параноидальный аффект, потому что ужас даёт вовлечённость, а вовлечённость продаётся. Маргинальное не стало правдивым или убедительным, его повысили за просмотры. Развести пять глаголов уже некому: прыжок от "мог бы" прямо к "сделает" мгновенен и бесплатен, тогда как различение требует удержанного внимания, которого общество рассеянного внимания лишено.

7⃣ Забавно, что тот самый ИИ, который вот-вот станет богом и "всех убьёт", уже работает, производя алгоритмы формирования лент, которые и кормят этим "ужасомc". Продвигают ИИ-паранойю ровно те,  кто на ней зарабатывает. Угроза настоящая, просто скучная и уже наступившая. Хофштадтер стал "современным классиком" честным способом: человечество доросло до его модели.

Получается, "здравый смысл" первое, что приносят в жертву любому апокалипсису. И неважно, чьему.

Удивительным образом Сечин (в докладе на ПМЭФ недавнем) и Маск в выступлениях последнего года проводят очень похожие и вполне претендующие на новую идеологию линии. Назову её "энергетическим материализмом". Сама себя она зовёт проще - реализмом.

Буквально: Реальна только реальность. Энергия и есть настоящая валюта, деньги печатают, а энергию нет.

1⃣ Экономика физична. Богатство создается способностью совершать работу: двигать массу, греть, гнать ток, кормить. Деньги, кредит, капитализация, бренд, "интеллект" - претензия на эту способность. Когда претензия расходится с базой, побеждает база.

2⃣ Энергия - основание оснований. Любое превращение вещества стоит энергии, поэтому главный предел любой экономики - доступ к полезной энергии. Силу страны честнее мерить тем, что она способна запитать, а не тем сколько ее активы стоят на биржах.

3⃣ Нарратив реален, но он не "база". История, вера, рыночные оценки, идеологии двигают людей и капитал. Но это претензии, которые меряются физикой, а те, что не проверяются ей - обваливаются. Зелёный переход был нарративом. Бум ИИ - нарратив. Доллар - нарратив. Реалист проверяет каждый нарратив джоулями и тоннами.

4⃣ Кто держит базу. Не у кого красивее история, выше оценка, заразительнее идеология, а кто на деле добывает, двигает и применяет энергию и вещество. В столкновении системы, богатой нарративом с системой, плотной физически, ставь на физику в средне- и долгосрочной перспективе.

5⃣ Вера необязательна. Не нужно верить в технологию, валюту или идею, чтобы ее использовать в своих интересах, нужно верно прочесть реальность. Реалист благоговеет перед реальностью и презирает рассказы о ней. Профану нужна вера, реалисту хватает зрения.

На первых пяти пунктах Маск и Сечин неразличимы. Дальше – пункты расхождения.

6⃣ Вопрос предела энергии. Предел энергии-в-принципе невообразимо далёк: солнце за час даёт больше, чем человечество тратит за год. Предел реального развёртывания энергетической инфраструктуры мягкий и отступающий: упираешься в темп стройки и ограничения сети. Предел конкретных веществ близкий и жёсткий: медь, литий, вода, редкоземы. Маск смотрит на энергию-в-принципе и видит изобилие. Сечин смотрит на вещество и видит дефицит. Содержание ближайшего полувека - гонка между возможностями производить энергию и невозможностью это обеспечить материально.

7⃣ Вопрос господства. Оно достаётся не тому, у кого больше вещества, а тому, кто держит место, через которое вещество обязано пройти. Энергия и материя рассеяны; власть - узкая точка, где рассеянное сходится. Пролив, передел руды, стандарт, сеть. Экономика физична, но власть над ней живёт в горлышках потока. У Византии это был Босфор. Сейчас горло переехало с источника энергии на машину, которая делает из энергии мощность, и это горло теперь не только находят, но и строят. Так Китай построил узел, через который идёт чужой энергопереход – от солнечных панелей до редкоземельных материалов.

Доктрина сильна. Физика действительно связывает, нарратив действительно однажды платит по счёту. Но у реализма есть фирменная проблема. Он путает "в конечном счёте физическое" с "уже определяемым физикой". Доллар "всего лишь" рассказ, но сегодня он по счёту не платит. Церковь пережила все энергоуклады. И люди, десятилетиями обещающими крах доллара, и Маск с его "деньги исчезнут как понятие", одинаково переоценивают скорость, с какой физика отменяет историю.

Чтобы поднять физическую базу - построить АЭС или удержать сырьевую позицию, нужно ровно то, что доктрина зовёт пеной: капитал, легитимность, вера. Так что к реалистической концепции просится второй слой. Да, физика ставит стены возможного, её не переучредишь. Но "комната" внутри стен так велика, что внутри неё почти всё, что важно на человеческом веку. И тут, внутри решает институт, нарратив, вера. Буквально не "или или", а "и – и".