#рассказы_прошаков
Яблочный спас. Часть 1.
Когда с выгона запах полыни, тягучий от утренней росы, запекаясь на августовском солнце, не втекал даже через проулок на улицу Восточную, а застывал, словно смола на стволе вишни. После того как шабалятник Рахмаков, вкатывал свою тележку в открытые ворота своего двора на той стороне улицы, и расторопная его чернявая жена, гремела уже с той стороны железной щепой, кованная заложка скрипучих ворот скрежетала в унисон с голосом из радиоприемника: "…в рабочий полдень", дед Рязанов поднимался со скамейки у палисадника:

— Пора и нам полдничать.

— Иди, атож концерт-то уже скоро начнется, — подбадривала его вслед, тетка Серебрянская.

Сидевшие на лавочке мой дед Поликар Петрович и Витька Лёсин понимающе покачивали головами в знак согласия. В принципе, вся улица Восточная была уверена, что дочка деда Рязанова, которая училась в Волгоградском Культпросветучилище, будет петь "по радиве". А с таким голосищей и негде больше. Из двора дома 78, у которого и сидели все, дожидаясь каждый своего времени и дел, выходила моя баба Анюта:

— Ну, что артистка, то артистка!

И, обращаясь ко мне:

— И вы с дедом за стол идите.

И уже к деду:

— Зови с нами снедать, а то ужо и все пришли.

Дед смотрит оставшимся ещё с гражданской войны глазом (второй, увечный, прикрывает белая крахмальная повязка) в переполненный синевой и закипающий на солнце неба чан, поправляет за козырек из военного сукна картуз, и мы с Лёсиным, всегда лукаво улыбающимся, с бегающими аж до ранних залысин глазами, идем за ним.

Все — это пришедшие напрямки с улицы Набережной через огороды. Патлатый, в обвислом "крико" (как эти спортивные синие штаны со штрипками называла баба Анюта), гривастый, с огромной мазутного цвета бородой, размером, как весь волосяной покров на его голове, прижимавший подмышкой веники из перестоявших трав, в руке держал с обмятыми боками анисовые яблоки. И второй, привычный, как приблудный дворовый пес, много лет появляющийся к обеду Аркашка-скотник. С малолетства привыкший подкармливаться на ферме у бабы Анюты молоком с куском хлеба, а то и какой пышкой. Оставшись одиноким в своей крытой чаканом хате через 4 дома от магазина сельпо, наискосок от военкомата, так и не отходил Аркаша от неё ни с радостью, ни с горем:

— Тётка Анютка, тётка Анютка…

Да, впрочем, всей радости-то у него в жизни и было — строгая и своенравная моя баба Анюта, которой он, выпив и осмелев (ее все боялись, кроме меня, потому как я, первый к деда 66 годам внук, был под его защитой), говорил:

— Тётя, вы же мне как мама.

Может, и не боялись, но из-за ее нрава, а она могла, обидевшись, неделями не разговаривать, старались избегать с ней даже споров. По уровню упрямства в достижении цели Анна Тимофеевна была эталоном.

Когда, ее против воли, сосватали и отдали замуж в Ягодное, она после свадебного гуляния новоиспеченного мужа в кровать не пустила. Залезла на лежанку на печке, а когда он полез туда за ней, брыкаясь, разбила лицо в кровь: то ли нос сломала, то ли зуб выбила. На третий день несостоявшийся свекр отвез ее обратно к родителям в Ольховку вместе с приданым.

Рассказывают, что не случившиеся сваты пили в знак примирения пару суток. Отъезжая в Ягодное, растроганный гость сказал:

— Тимофей, лучше бы я свово парубка тебе привез, а Анютку оставил при себе.