Не спорю, мои информационные интересы специфические, с сильным социально-политическим перекосом. Вот, пацаны «из-за гаражей» шлют (фото ниже). Неожиданно было увидеть место, в котором я не только 15 лет проработала, но и выросла… «Музейный ребенок». Меня так и в 5, и 45 называли) А все потому, что мама моя проработала там практически всю свою профессиональную жизнь.

Мне было 9, а я уже свободно ориентировалась в музее. Знала, где диорамы, с каких сторон лестницы в предпанорманый зал, под каким орденом Триумфального зала вход в шестой зал и где там потайная (тогда она была для меня именно потайной, а не служебным входом) дверь. Знала, что орден Победы на потолке сделан из смальты, её кусочки у меня были дома — красивущие слитки красного и голубого стекла, настоящая драгоценность, потрясающие сокровища для советского ребенка. Ни у кого таких не было. Я видела автографы художников на кусочках холста от панорамы и диорам. Дивный мир…
В 32 я сама оказалась в музее и провела там абсолютно счастливые в профессиональном плане годы. Росла, и как специалист, и по карьерной лестнице (причем без единого усилия со своей стороны, скорее, все повышения сваливались мне на голову, как подтаявший снег с крыши по весне). Даже в декрет сходила.

Только в последний год, как раз после декрета, с лета 2022, работать было тяжело. С одной стороны, я оставила свою «высокую должность» и вернулась в любимые фонды — к бумажечкам, вазочкам и прочча — счастье. А с другой, жизнь вокруг изменилась. Пришла война, о которой мы сохраняли память, чтобы «она никогда больше не повторилась». И музей она не обошла стороной, хотя тогда ещё никакой беспилотной и ракетной опасности и в помине не было. Но я тоже изменилась. Из этой точки я увидела войну — ту, страшную отечественную — по-другому. Эта, новая война подсветила. Как-то резко вдруг дошел до сознания смысл многих вещей, которые знала много лет. Ещё за полгода до войны, я спорила с Шендеровичем за бокалом белого, о том, что Сталин к войне в Европе непричастен. А теперь документы, содержание которых знала наизусть, зазвучали так, будто я видела их впервые. История перевернулась в один миг. Всё, во что меня учили верить, оказалось враньем. Дура? Наверное. Так «воспитали». Научили анализировать, не вдаваясь в суть и не сомневаясь. Это очень странно звучит, и страшно, я понимаю, но это правда.

А особенно страшно было ходить из фондов в административный корпус через музей. Из восьмого зала через тот самый Триумфальный, нырнуть под орден «Отечественной войны» на портале, чтобы потом потянуть на себя тяжеленную «потайную» дверь… Увы, этот путь перестал быть сказочным. Ибо в Триумфальном зале каждую неделю начали проводить погребальные игры. Структурно, торжественное мероприятие, на котором вдовам и матерям погибших вручали награды «героев СВО», похоже на литургию: сакральное пространство Триумфального зала музея «Сталинградская битва» — центра «патриотизма», ритуально расположенные участники, почетный караул, ведущие (распорядители обряда), награды — реликвии, вдовы, матери, дети, другие родственники — коллективное свидетельствование о «жертве» и финальное утверждение смысла смерти. Фактическая канонизация на государственном уровне. В таком контексте погибший всегда превращается в жертву, потому что из сценария удалены его жертвы. Чтобы на сцене возник убийца, нужно, чтобы в зал вошли убитые украинцы, но кто ж про них скажет? Их на этом празднике скорби никто не оплакивает.

Было очень тошно. Любимая работа стала каторгой, несмотря даже не то, что сама я не принимала участия в околоэсвэошных мероприятиях. Единственным утешением была Волга. Полчаса утром до начала работы, полчаса в обеденный перерыв. Просто сидеть, просто смотреть на воду. Так пришло решение уйти, но жизнь все сама переиграла. Ушла я совсем не так, как задумывала и немного раньше, чем планировала. И не просто сменила работу, сменила страну.

Последнее не было моим выбором, но это и хорошо. Нет ненужных сожалений, метаний «а если бы», «а может» — не если и не может. Точка.
(Продолжение )