Один из читателей спросил, отчего это надо считать, что в эпоху Убейда, при таких достижениях убейдского общества, не было государства? И в чате возник спор об определениях.

Поскольку вопрос о государстве возникает часто и с большими эмоциями, то наверное, стоит кое-что разъяснить.

История изучает явления в динамике. То, что вечно, неизменно и годится для всех времен - это не к нам, а к философам или богословам. История пишется только по источникам. Нет источников - нет истории. Поэтому нас, историков древности, интересует не столько универсальное определение государства, сколько определенные признаки, по которым мы, зная наши источники, могли бы сказать, что раньше его не было, а теперь оно налицо.

Любые разговоры о государстве подбрасывают дровишек в какие-то современные политические споры. Но, чтобы разобраться в древней истории, нам нужно всё-таки от этих споров абстрагироваться, отойти в сторону. Современные государства имеют дело с миллионами и миллиардами взаимодействующих людей, со сложными технологиями, сложными иерархическими системами жизнеобеспечения. При этом все эти миллиарды людей остаются людьми, они болеют инфекционными и другими болезнями, подвержены панике и часто принимают решения не по рациональным мотивам. Без надежной работы всех систем, регулируемых государством, они будут массово бедствовать и гибнуть.

Совершенно другую картину мы видим на границе первобытности и древности, между второй и третьей фазами по Дьяконову (“первобытнообщинной” и “ранней древностью”), с 6 по 4-е тыс. до н.э. В городах этой эпохи живут не миллионы, а тысячи людей, а если десятки тысяч - то это уже мегаполис. Эти люди естественным образом организованы в большесемейные общины. Нет ничего запредельно сложного в том, чтобы лично знать всех глав всех больших семей своего города и его ближайших соседей, и поддерживать со всеми какие-то отношения.

Нам, историкам древности, важно знать, что в этом тысячелетнем, очень стабильном порядке появляется нового, что мы могли бы определить по источникам? Письменности пока нет. Читаемые документы появятся только в 3-м тыс. до н.э., и то не сразу. Когда они появятся, мы уже увидим в них самовосхваления царя, которому благоволят боги, нападки на соседей, которые что-то сделали не так и боги (через меня, царя) восстановили справедливость, слова о правителе как о “хорошем пастыре” и другие подобные признаки уже вполне сложившейся государственной пропаганды.

И в археологических находках, и в текстах 3-го тыс. мы видим, что сложилась отдельная группа людей, в которую трудно попасть со стороны, и которая распоряжается ресурсами своего нома (города и его округи). Другие люди на них работают, а третья группа людей защищает сложившийся порядок социальных отношений. В какой-то мере все эти три группы могут пересекаться, но совершенно очевидно, что произошла профессионализация власти. То, что профессиональная группа имеющих власть отделена от общества, видно из существования пропаганды, как словесной, так и фигуративной, в виде изображений, статуй, и разных “статусных” дорогих вещей, которые появляются во дворце князя/царя и не присутствуют, или встречаются очень редко, в обычных домах.

Пользуясь своей властью над общими ресурсами, эти люди начинают делать и что-то полезное: приказывают строить оборонительные стены, транспортные и ирригационные каналы. Правда, вся эта деятельность велась и до них, поэтому современные исследователи не склонны преувеличивать полезность раннего государства (в отличие от современного) для общества. В какой-то момент, по мере усложнения общества и увеличения его численности, координация общественно-полезной работы без участия профессиональной власти станет невозможной.