Сегодня день рождения у Константина Аркадьевича Райкина🤍

«Книжка «Бэмби» – это было неприлично сильное впечатление. До такой степени сильное, что в нашей ленинградской квартире я уходил в ванную и плакал там. Мама читала мне вслух, она потрясающе читала и ввела меня в круг литературы. И вот она мне читает, а я под разными предлогами выхожу из комнаты и рыдаю. Причем мне было жалко совсем не Бэмби, а его старшего брата, который его как-то обидел, а он потом вырос и ему отомстил. Тот просил его пощадить: «Бэмби, Бэмби! Бэм...» — и не успел договорить до конца. Вот на этом «Бэм...» я и попросился выйти. Я всю жизнь это помню.
⠀
У меня был курс в Школе-студии МХАТ, который я обожал. Потом кто-то из них со мной не пошел в театр. Тех, на кого я рассчитывал. Я раньше считал, что, если я в человека вкладываю, даю возможность, я не могу его не увлечь. И вдруг они меня взяли и не выбрали, даже когда у них не было другого выбора. Образно: ты что, не выйдешь за меня замуж, у тебя кто-то есть? А человек тебе говорит: нет, я вас просто не люблю. Представляете? Вот такое со мной тоже было. Но я их продолжаю любить. Вообще такой опыт надо иметь, ты должен познать, что такое отказ, неуспех, удар по лицу. Я сразу вижу мужчин, которые никогда не знали отказа. А мне отказывали многократно. Разрешите представиться: старый отказник.
⠀
Я сломал ногу, лежал дома и читал «Записки из подполья». Нет ни одного произведения, которое обо мне знало бы так много, как это. Я думал: ну если Достоевский это знает, то еще одну вещь должен. И читаю это на другой странице. Кидаю книгу в угол. Потом на костылях все-таки в этот угол опять ползу, беру, дальше читаю. И первая фраза, с которой начинается вторая часть, звучит так: «В то время мне было всего 24 года». А мне было 24 года. Мне просто стало плохо. У меня было ощущение, что за мной кто-то следит, что это какая-то шутка, мистика. Эта книга мне меня объяснила. И наверное, благодаря этому я избежал стать таким, как «подпольный».
⠀
Если ты взволнованно говоришь, что-то тебя изнутри опаляет, а человек в это время отворачивается, это обижает и расстраивает.
Для актера самое страшное знаете, что? Кашель в зрительном зале. Потому что кашель – это свидетельство невнимания. Актер же не видит зрителей, его слепят осветительные приборы, он зал ушами воспринимает. И вот эта партитура затиханий, смехов, аплодисментов, всхлипываний, это всё имеет звук. Слезы имеют звук. И тишина имеет какую-то особую плотность. Есть, например, тишина пустого зала. Это такой нуль. А есть меньше нуля. Такая всасывающая тишина абсолютно туго набитого зала, который находится в предельном внимании. Это тишина, которая тебя может со сцены прямо всосать в зал. Вот это бывает великое счастье для артиста, когда зал замер. Это вещи, ради которых стоит жить.
⠀
Сейчас скажу такую откровенную вещь, которая может показаться нескромной – мне кажется, я с годами становлюсь лучше. И я считаю, что я все-таки правильно себе выбрал профессию, для мужчины это колоссально важно. Если ты правильно выбрал, ты должен становиться лучше. Глядя на своего отца, я видел, как он со временем становился все лучше и лучше – и как артист, и человечески. Потому что его профессия его совершенствовала. Это вообще путь к Богу какой-то. Когда некоторые говорят, что театр – это сплошной грех, я категорически не согласен. Я считаю, что в служении театру есть и божественное, и дьявольское. Вопрос только, что ты выбираешь. Как на любом поприще. И я знаю людей, которые благодаря этому служению становились лучше. И я надеюсь, что я становлюсь лучше за время сознательной жизни, в течение которого я занимаюсь этой профессией».
⠀