<...> Широко распространенное среди отечественных консерваторов представление о том, что популярность коммунистической идеологии в целом и “красного патриотизма” в особенности схлынет вместе с уходом последнего поколения, воспитанного в советской системе и ассоциирующего эту систему с временами волнительной молодости, более чем наивна. Конечно, неизбежная смена поколений не может не сказаться на падении рейтингов партий и политиков, призывающих вернуться в вечный 1984 год (по исторической иронии – последний год советского “застоя”, когда-то казавшегося вечным). Но политическая энергия русского коммунизма в XXI веке питается далеко не только от сентиментальной ностальгии и обывательской привычки уходящих поколений. Есть еще два существенных, неизменных фактора сколь угодно изменчиво й популярности “красного патриотизма”. Уточним – именно “красного патриотизма” во всех его проявлениях, а не социализма вообще или коммунизма вообще. Привлекательные лозунги социализма и коммунизма вообще достаточно известны – это всеобщая социальная и экономическая “справедливость”, всеобщее социальное и экономическое “равенство”, всеобщие социальные и экономические “гарантии”, и т.п. Обратим внимание, что все эти лозунги в современном левом движении на Западе давно уже подаются в общем пакете с бескомпромиссной секуляризацией, прогрессизмом, мультикультурализмом и пламенной борьбой за права и привилегии для иммигрантов неевропейского происхождения, а также людей с аномальной сексуальной ориентацией. Так что идеологические предпочтения современных русских “красных патриотов” отличаются от современного западного коммунизма несравнимо больше, чем даже русский сталинизм отличался от западного троцкизма. И сущностное различие между ними лежит на поверхности: если подлинный социализм и коммунизм исходят из безусловного примата общечеловеческих интересов и ценностей в их левой интерпретации над национальными, то “красный патриотизм” исходит из необсуждаемого примата национально-державного суверенитета и могущества над любыми общечеловеческими интересами и ценностями. Просто этот суверенитет и это могущество в сознании “красного патриота” намертво отождествляется именно с советским историческим опытом, с красным флагом, серпом и молотом, и картой СССР, а не с трехцветным флагом, двуглавым орлом и картой Российской империи.

Первым существенным фактором, неизменно подпитывающим энергию “красного патриотизма” в России, является вовсе не ностальгия и привычка уходящих поколений, а именно патриотизм, как то самое сильное, яркое, насыщенное, зачастую всепоглощающее чувство любви-преданности Большой Родине, которое, как и любое другое чувство, в любой момент может заглушить без того тихий голос слабеющего разума. В современной европейской культуре, в значительной степени наследующей романтические установки и стереотипы, чувство любви воспринимается как очевидная самоценность, а апелляция к этому чувству как последний аргумент в любом споре. Ситуация усугубляется тем, что в русском языке понятие “любви” обозначается одним и тем же словом, и в итоге любовь к какому-нибудь любимому продукту, любовь к дереву в саду, любовь к питомцу в квартире, любовь к возлюбленной, любовь к ребенку или любовь к самому Богу называются одним и тем же словом, чем активно пользуются бездарные поэты и дешевые рекламщики. Однако вспомним, что в древнегреческом языке родовое понятие любви имело, по крайней мере, четыре значения, выражаемых принципиально разными словами. Есть любовь-сторгэ (στοργή), означающая трогательную любовь-привязанность к родным и близким людям. Есть любовь-филия (φιλία), означающая любовь-дружбу, любовь-влечение в широком смысле этого слова. Есть любовь-эрос (ἔρως), сложное чувство эмоционально насыщенной любви-томления, которое в современном вульгарном словоупотреблении свелось к сексуальному влечению. И есть высшая любовь-агапэ (ἀγάπη), осознанная и жертвенная любовь к Богу и к другим личностям, как образам Божиим. 👇