Дело не в том, что лично мне всякий племенной этноцентризм глубоко чужд, как проявление затхлой архаики. Я в данном случае совершенно беспристрастно оцениваю протестный потенциал в деле Алсынова. Да, такой феномен как башкирский национализм существует. Это так называемый охранительный или защитный национализм, то есть национализм маленького народа, живущего в инородном окружении. Специфику именно башкирского национализма я доступно описал здесь на примере как раз учрежденной Алсыновым организации «Башкорт» (признана экстремистской и ликвидирована). Но башкирская «национальная идея», как ее эклектично и пропагандировал «Башкорт», глубоко маргинальна и не пользуется успехом даже среди широких слоев башкир. Поэтому единственный путь для националистов хоть как-то оставаться в фокусе внимания публики – популизм, популизм и еще раз популизм. Популизм ксенофобский, религиозный, антивоенный, экологический, языковой, антикоррупционный – вообще без разницы. В общем получается бла-бла-бла за все хорошее против всего плохого, и за ним нет ни политической идеи, ни оргструктур, ни, что самое главное – социальной базы.

Почему же тогда именно в Башкирии полыхнули «самые массовые протесты после начала войны», как восторженно пишут беглые глашатаи либерализма? Давайте сначала разберемся с определениями. То, что мы видели в Баймаке – точно не протесты. Протест – публичное требование, подкрепленное действием. То есть, когда обыватели перекрывают улицу, добиваясь ремонта системы отопления в своем доме – это протест. Когда работяги останавливают конвейер, вынуждая работодателя повысить оплату труда – тоже протест. Обычно требование протестующих всегда сочетается с угрозой. Скажем, солдаты могут требовать демобилизации или ротации, в противном случае угрожая бросить позиции или отказываться выполнять приказы начальства. В данном случае заставить реагировать это самое начальство способна именно серьезность угрозы, а вовсе не само протестное действие, которое обычно выражается в публикации видеоролика с жалобами.

Теперь простой вопрос: что требовали протестующие в Баймаке? А чем угрожали в случае игнорирования своих чаяний? У всякого протеста есть субъект – стачком, оргкомитет, инициативная группа. Потому как протестующие чаще всего заинтересованы в переговорах для урегулирования проблемы. Соответственно они создают некую структуру, представляющую их интересы и уполномоченную вести переговоры. А еще протестующие заинтересованы в широкой общественной поддержке, поэтому публикуют какой-нибудь пафосный манифест, в котором формулируют свои требования и просят поддержки.

Ничего подобного мы в Башкортостане не видим. Поэтому квалифицировать происходящее нужно не как протест, а как всплеск недовольства. Можно, конечно, считать его стихийным, и даже пестовать надежды, что он еще не выгорел, и со временем имеет шанс перерасти в системное протестное движение. Но как раз в стихийности мероприятия я очень сомневаюсь. Подвоз манифестантов автобусами подразумевает некое организационное начало, вот только эти организаторы почему-то пожелали остаться неизвестными.

Пару раз мне пришлось поработать в Уфе, поэтому в местную специфику немного погружен. Республика относится к категории так называемых региональных султанатов. Таковыми считаются почти все северокавказские республики, а также Татарстан, Башкирия, Кемеровская область. Ранее к ним причислялись Ямало-Ненецкий автономный округ, Саратовскую область, ряд других регионов. Самый яркий региональный султанат сегодня – это, конечно, Чеченская республика. Отличие султанатов от других регионов – сильная авторитарная власть. Если в большинстве прочих субъектов федерации губернатор и правительство – это просто бюрократическое продолжение федеральной власти, то в султанатах местная власть обладает кое-какой субъектностью. И наличие этого субъекта порождает сугубо региональные противоречия.

Со стороны они редко заметны, но они есть. Например, в той же Чечне нынешний пахан Кадыров представляет влиятельный тейп Беной. Соответственно, чем больше у... https://teletype.in/@a_kungurov/TMsKIDYS9xq