Почему Байрон не мог быть женщиной
Изучая со студентами историю зарубежной литературы, в какой-то момент приходится обращать внимание на ее андроцентризм. Именно мужчина и его опыт долгое время считались универсальной нормой, и все, включая мировоззрение и культуру, определялось этой «мужской» мерой. Женщине отводилась роль музы-вдохновительницы, в то время как мужчина выступал в роли творца. Ситуация начинает меняться, пожалуй, только в XIX веке, когда в европейской литературе появляются первые по-настоящему крупные писательницы, завоевавшие признание не только у читателей, но и у коллег-мужчин: Джейн Остин, сестры Бронте, Жорж Санд, Джордж Элиот (последние две вынуждены были издавать свои произведения под мужскими именами, подчиняясь гендерным законам книжного рынка и общественной морали своего времени в целом). Но все эти «авторки» прозаики. Мы не можем найти среди пишущих женщин XIX века поэтесс, чей авторитет и значительность были бы соразмерны упомянутым выше персонажам. Почему?
Конечно, сразу напрашиваются очевидные причины. Поэзия в XIX веке являлась не просто литературой, а сакральной, пророческой и философской сферой, доступ в которую для женщин был закрыт самой природой «гения». Категория «гениальности» могла принадлежать только мужчине. Поэзия воспринималась как самый высокий и благородный вид литературного творчества. Она ассоциировалась с вдохновением, знанием языков, академическим образованием, то есть с тем, что было примерно до середины девятнадцатого столетия доступно преимущественно мужчинам. Роман же долгое время воспринимался как «низкий», «популярный» жанр, не требующий от автора университетского диплома и знания древнегреческого. Но именно эта «несерьезность» романа и ввела женщин в литературу.
Также необходимо принять во внимание крайнюю субъективность и личностность поэтического творчества, ведь лирика обычно предполагает прямое высказывание от первого лица, «обнажение чувств». Порядочной женщине XIX века общественная идеология предписывала быть воплощением скромности и хранительницей домашнего очага, а не исполнителем «стриптиза души» (так иногда называют поэзию). Так что тут дело не в отсутствии таланта у женщин-литераторов прошлых столетий, а в социальной конструкции гения. Гений — слово/понятие мужского рода.
Однако если вышеизложенных доводов недостаточно и кажется, что есть в феномене «отсутствия Поэтессы» что-то еще, то советую обратиться к эссе Вирджинии Вулф «Своя комната» («A Room of One’s Own», 1929). В нем английская писательница оригинально объясняет женскую литературную пассивность бытовыми причинами. «У каждой женщины, если она собирается писать, должны быть средства и своя комната», заявляет Вулф. Если роман возможно писать урывками, прерываясь на неотложные домашние дела (которых у женщины, занимающейся в патриархальной Европе преимущественно домашним хозяйством, было множество), а затем снова возвращаясь к письму, то поэзия требовала уединения и сосредоточенности. Создание лирики предполагает полное погружение и нужный настрой, этот процесс имеет свойство медитации. В общей гостиной, где постоянно что-то происходит, звучат разговоры домашних, люди заходят и выходят, достичь такого состояния было практически невозможно. Поэтому, по мнению Вулф, женщины писали именно романы, и среди великих поэтов прошлого их — женщин — практически и нет. Создавать прозу легче, чем поэзию. Требуется меньшая концентрация. И здесь своя комната — это не просто прихоть, а обязательное условие для творчества; комната включает физическое и ментальное пространство, свободу от бытовых забот и нежелательной социальной коммуникации.
Сейчас я один в своей комнате. У меня есть время, настроение и возможность не спеша подумать, посмотреть в окно на апрельскую зиму, а потом обратить свои мысли в текст. Комната защищает меня от суеты и дает возможность творчества. Но стихи, пожалуй, я писать не стану.
