Интересные мысли на канале Тенируса прозвучали тут и тут.

Пушкин — ссылки, цензура и постоянный надзор. Позднее Николай I сделался его личным цензором, так что отношения поэта с государством превратились в странную смесь покровительства и несвободы.

Толстой открыто выступал против властей, войны и официальной церкви. Его произведения запрещали, за ним следили, но из-за мировой известности не решались репрессировать напрямую.

Достоевский прошёл через арест, инсценировку казни, каторгу и ссылку. Позднее он сблизился с консервативной властью, но и тогда полной свободы от цензуры не получил.

От себя я бы добавил Александра Афанасьева — собирателя русских сказок, то есть, казалось бы, буквально образцового патриота. Однако собранные им народные легенды разошлись с официальной церковной трактовкой: сборник запретили и изъяли. Связи с Герценом привели к обыску, увольнению из архива и запрету на государственную службу.

А потом на обломках самовластья взошла обещанная Пушкиным «звезда пленительного счастья», до которой никто из них не дожил. И, по-моему, им крупно повезло, что они разминулись с Иосифом Виссарионовичем и товарищем Ежовым. Доживи они до этих прекрасных времён, кто-нибудь из них мариновался бы на Колыме, кого-нибудь сразу поставили бы к стенке, а кто-нибудь закончил бы примерно как Мандельштам.

Зато новые власти охотно использовали уже умерших писателей себе на пользу. Пушкина представляли идейным союзником декабристов и предшественником борьбы с царизмом. Увидев своих позднейших почитателей, Александр Сергеевич вряд ли пришёл бы в восторг. Но это уже было неважно.

Власть вообще штука прагматичная. Любой такой пассионарий — писатель, мыслитель, учёный или герой войны — гораздо удобнее мёртвый, чем живой. Смотрит себе с портрета на стене, лишнего не болтает, обидных памфлетов не пишет и в бревно в государственном глазу пальцем не тычет. Зато его именем можно вдохновлять народ на трудовые и военные подвиги — желательно с наименьшими затратами для государства.

Кстати, о пассионариях. У жизни всё-таки чёрный юмор: автор теории пассионарности Лев Гумилёв и тот значительную часть жизни провёл в тюрьмах и лагерях, а свою теорию начал обдумывать как раз там, лёжа под тюремными нарами.

Сегодняшняя власть в этом отношении, пожалуй, устроилась особенно удобно. Не имея внятной официальной идеологии, она может использовать почти любой исторический образ, даже если эти образы противоречат друг другу. Можно поминать невинно убиенных мучеников династии Романовых и тут же вытаскивать мифологизированного Иосифа Виссарионовича, когда требуется объяснить пользу жёсткой руки. Можно ссылаться на Пушкина, Достоевского и Толстого, рассуждать о «русском мире» — правда, главным образом для внутренней аудитории — и одновременно продолжать раздавать статусы иностранных агентов.

Можно даже иметь Российский государственный педагогический университет имени А. И. Герцена — того самого Герцена, связи с которым когда-то стоили Афанасьеву карьеры. Герцен теперь мёртвый классик, почтенный портрет и хорошее название для государственного университета. Живой Герцен, надо полагать, получил бы от того же государства совсем другую табличку.

В общем, проблем с властями, как правило, нет только у мёртвых писателей, мыслителей и прочих великих людей. Властям удобнее иметь дело не с человеком, а с его мифологизированным образом — светской иконой, которую можно показывать массам и толковать в зависимости от текущей необходимости.

И один и тот же подход мы наблюдаем уже при трёх разных формах власти. Сначала одна власть давит слишком самостоятельных писателей и мыслителей. Затем пришедшая ей на смену власть ставит им памятники, печатает их портреты в учебниках и использует их имена в собственной пропаганде. Но одновременно точно так же давит новых — ещё живых и потому слишком много болтающих.

Наверное, важнее всего понять саму эту закономерность. Почему она работает и снова возникает при совершенно разных формах власти и идеологиях — независимо от социального происхождения людей, которые приходят к власти?