Комментарий Шантрена к XXII песни «Илиады»

Кажется,наши современники почти забыли замечательную серию Érasme, которую PUF начал выпускать в конце 1950-х гг. У нее было две «линейки»: латинской руководил Пьер Грималь, греческой – Робер Фласельер. И вот тут я совершенно не побоюсь сильных слов: почти каждая хорошая книга этой серии – образец тончайшей классической филологии, вкуса и ума. (Несколько лет назад я рассказывал о ней в YouTube)

В каком-то смысле Érasme мне нравится даже больше знаменитой желто-зеленой Cambridge Greek and Latin Classics. Кембриджская серия, конечно, гораздо богаче: она обращена не только к студенту, но и к исследователю и потому гораздо обстоятельнее обсуждает текстологические cruces, поэтику, композицию, исторический контекст, научную литературу. Задача Érasme скромнее. Это книги прежде всего для студентов, а отчасти для старших школьников, готовившихся к concours. Но именно поэтому они зачастую педагогически совершеннее: комментарий предельно экономен, он не заглушает текст и заставляет читать самого автора.

И особенно мне нравится одна принципиальная вещь: даже в такой студенческой серии есть критический аппарат. Маленький, сведенный почти к minimum minimorum, но есть. Это кажется мне чрезвычайно важным. Студент с самых первых лет должен привыкать к мысли, что перед ним не текст, вчера вышедший из-под пера Гомера, Ливия или Ксенофонта, а произведение, пробившееся к нему через многовековую и временами почти авантюрную историю рукописной традиции. Не приучать к этому младших студентов – примерно такая же педагогическая ошибка, как годами разрешать им читать греческую прозу, не замечая частиц.

Один из прекраснейших томов этой серии – XXIII песнь «Илиады», изданная и прокомментированная Пьером Шантреном и Анри Губом. И тут сама фамилия Шантрена уже многое значит. Насколько я могу судить, это едва ли не единственный его полноценный построчный комментарий к отдельной песни Гомера, и поэтому книга особенно интересна: перед нами буквально лаборатория работы великого филолога. Автор величайшей Grammaire homérique здесь не рассуждает о гомеровском языке вообще, а на каждом конкретном стихе показывает, как им пользоваться: форма, синтаксис, значение слова, формула, рукописные варианты, реалии, композиционная функция. Это – практическое приложение гомеровской грамматики, написанное человеком, который был не просто выдающимся историческим лингвистом, но филологом в самом полном смысле слова.

Современники это прекрасно почувствовали. Габриэль Жермен в Revue des Études Grecques назвал книгу «un instrument de travail qui peut vraiment servir de modèle» и особенно хвалил ее apparat critique allégé, надежный грамматический комментарий и редкое чувство меры: «Tout ce qu’il faut, mais sans surcharge.» Андре Вартель в Bulletin de l’Association Guillaume Budé говорил прямо о «remarquable commentaire».

И это не просто любезность. Жермен одновременно спорит с Шантреном и Губом о ψυχή в XXIII 103–104, о ταγοί в 160, о формульности 6-летних животных в 266 и 655 и замечает, что устную поэтику Гомера стоило бы разработать подробнее. То есть книга выдерживает именно тот тип рецензии, который особенно приятно читать: ее хвалят не вместо филологического разговора, а потому, что она этот разговор вызывает.

Серия Érasme давно перестала выходить, многие тома теперь приходится буквально вылавливать у букинистов, но вся серия вместе была бы почти идеальной маленькой библиотекой для студента и преподавателя классических языков. Давайте соберем всю эту серию? Можно прямо здесь, в комментариях к этой заметке:)

#chantraine@leucomustaceus #érasme@leucomustaceus

Эпиграфический семинар 2026!

Дорогие друзья!

Наш Эпиграфико-палеографический семинар продолжает свою работу. В этом учебном году мы будем собираться каждый понедельник в 18:40 в аудитории 416 первого корпуса РГГУ.

В ближайший понедельник, 14 сентября, в 18:40 мы соберемся на первое в этом году заседание. А. В. Белоусов сделает сообщение:

«Об одной греческой надписи в трактате Джироламо Меркуриале „О гимнастике“: путешествие длиной в четыре столетия – от Возрождения до наших дней».

Если вы не относитесь к РГГУ, но хотите принять участие в работе семинара, пожалуйста, зарегистрируйтесь по ссылке до 14:00 ближайшей пятницы, чтобы мы могли заранее выписать для вас пропуск:


https://docs.google.com/forms/d/e/1FAIpQLSd1psce0h62hfMAZGwnis3TfOIVEIKUwOgXRjH_ah2h2f0fwQ/viewform


Внешним участникам нужно проходить через 6-й (главный) корпус, где на охране будет лежать список на проход. Затем нужно будет пройти в 1-й корпус РГГУ, подняться на 4-й этаж и найти ауд. 416.

Будем рады видеть всех интересующихся эпиграфикой, папирологией и историей классической филологии и антиковедения!

#мелисса@ivka_rggu #эпиграфика@ivka_rggu

После хора следует еще одна сцена, теперь посвященная семи гласным – α, ε, η, ι, ο, υ, ω. Иными словами, пьеса последовательно разбирает письменную речь на элементы, соединяет их обратно в слоги и проделывает все это с совершенно трагической серьезностью. Вершина, пожалуй, – буквенная загадка. Какая-то женщина объявляет другим женщинам:

κύω γὰρ, ὦ γυναῖκες· ἀλλ’ αἰδοῖ, φίλαι,
ἐν γράμμασι σφῷν τοὔνομ’ ἐξερῶ βρέφους.
«Я ведь беременна, женщины; но из ствда, подруги,
я объясняю вам имя младенца в буквах».

А затем вместо букв начинает описывать их геометрические очертания:

ὀρθὴ μακρὰ γραμμή ’στιν·ἐκ δ’ αὐτῆς μέσης
μικρὰ παρεστῶσ’ ἑκατέρωθεν ὑπτία.
ἔπειτα κύκλος πόδας ἔχων βραχεῖς δύο. «Есть длинная прямая черта; от самой ее середины
по обе стороны отходят маленькие лежащие черточки.
Затем – круг с двумя короткими ножками».

Афиней тут заботливо предупреждает читателя, что разгадка ἀκολαστότερον κατὰ τὴν διάνοιαν «несколько непристойна по смыслу». Что тут именно было зашифровано, филологи спорят до сих пор, так что некоторую античную невинность нам позволяет сохранить сама текстология.

Тут вырисовывается совершенно потрясающий комический театр письма. Буква сначала называется, потом поется, затем соединяется с другой буквой в слог, а наконец превращается в видимую фигуру из линий, кружков и «ножек». Алфавит становится трагическим действием, а школьная таблица – хоровой лирикой. И вот из этого безумия через две с лишним тысячи лет Уильям Рауз сделал свою гораздо более удобную для начинающих ямбическую азбуку. Так что скоро мы опять будем исполнять с первокурсниками версию Рауза, настоящий «Каллий» от них тоже никуда не денется: сначала пусть научатся бодро пропевать алфавит по Раузу, а потом я им, конечно, расскажу, откуда у этой песенки растут ноги, и мы доберемся до γραμματικὴ τραγῳδία, женского хора, βῆτα ἄλφα βα, βῆτα εἶ βε, дельфийского Ε и, может быть, даже до загадочной непристойной шутки.

В конце концов, если уж учить греческий алфавит, то хорошо бы рано или поздно узнать, что греки умудрились сделать даже из него трагикомедию

#γράμματα@leucomustaceus

«Ἄλφα ἀπὸ τοῦ α ἄρχεται, βῆτα ἀπὸ τοῦ β…»

Эх, друзья, скоро мне опять придется с моими первокурсниками исполнять ямбическую песенку Уильяма Рауза на древнегреческий алфавит. Послушать ее можно здесь.

Первокурсникам рассказывать всю историю этой песенки, конечно, совершенно бесполезно: им бы сперва сами буквы выучить. Но Рауз сочинил ее вовсе не с бухты-барахты. В своем A First Greek Course он прямо говорит, что начинает обучение с кусочка настоящей греческой литературы – из Каллия, хотя и признается, что несколько вольно обошелся с оригиналом. Саму идею использовать Каллия в первом уроке Рауз приписывает Джону Мейеру.

Каллий этот – фигура довольно загадочная. Если это тот самый Каллий, поэт древней аттической комедии и современник Кратина, то его удивительное произведение можно датировать, вслед за Корнелисом Рёйгом, примерно 435 г. до н. э. Ральф Розен и Найалл Слейтер предпочитали более позднюю датировку, а Иэн Стори и Андреа Багордо вообще осторожно допускают существование второго Каллия, действовавшего уже в конце V в. Тут имеет значение и знаменитая афинская алфавитная реформа 403/2 г., когда официальным стал ионийский 24-буквенный алфавит, хотя сам этот алфавит, конечно, был известен и употреблялся в Аттике гораздо раньше.

Даже название произведения не вполне ясно. В рукописях Афинея γραμματικὴ τραγῳδία и γραμματικὴ θεωρία, то есть, примерно «Буквенная трагедия» или «Буквенное зрелище». Судя по сохранившемуся у Афинея материалу, это была совершенно безумная паратрагическая комедия, в которой предметом трагического+комического действия становился сам алфавит.

Впрочем, античная традиция смотрела на отношения Каллия с трагедией несколько иначе. Клеарх из Сол, которого цитирует Афиней, совершенно серьезно или, во всяком случае, с совершенно серьезным видом, сообщает, что Еврипид из Каллия взял песни и композицию своей «Медеи», а Софокл – «Эдипа». Далее выясняется даже, что, услышав Каллия, Софокл будто бы научился правильно членить стихи, а прочие трагики вслед за ним усвоили антистрофы. Доверять такой истории развития греческой трагедии, пожалуй, следует с некоторой осторожностью: если Каллий действительно около 435 г. научил Софокла антистрофам, то предыдущие несколько десятилетий собственной хоровой лирики Софоклу придется как-то объяснять отдельно. Скорее всего, перед нами либо комическая литературная генеалогия, либо позднейшая ученая попытка принять такую шутку всерьез.

Начиналась пьеса с ямбического пролога. В современном восстановлении он выглядит примерно так:

<τὸ ἄλφα,> βῆτα, γάμμα, δέλτα, θεοῦ γὰρ εἶ,
ζῆτ’, ἦτα, θῆτ’, ἰῶτα, κάππα, λάβδα, μῦ,
νῦ, ξεῖ, τὸ οὖ, πεῖ, ῥῶ, τὸ σίγμα, ταῦ, <τὸ> ὖ,
παρὸν <τὸ> φεῖ, <τὸ> χεῖ τε τῷ ψεῖ εἰς τὸ ὦ.

Перед нами весь алфавит, но Каллий ухитряется превратить даже перечисление названий букв в осмысленную речь. Особенно хорош переход от δέλτα к εἶ: δέλτα, θεοῦ γὰρ εἶ «дельта, ведь ты принадлежишь богу». Здесь εἶ одновременно и название буквы Ε, и нормальная глагольная форма «ты есть». И, по всей видимости, это еще и шутка с намеком на знаменитое дельфийское Ε, посвященное Аполлону и позднее ставшее предметом целого трактата Плутарха Περὶ τοῦ Εἶ τοῦ ἐν Δελφοῖς. Получается буквально: дошли до буквы Ε, а она уже оказывается «божьей», дельфийской.

Дальше на сцену выходит женский хор и начинает торжественно петь слоговую азбуку:

βῆτα ἄλφα βα,
βῆτα εἶ βε,
βῆτα ἦτα βη,
βῆτα ἰῶτα βι,
βῆτα οὖ βο,
βῆτα ὖ βυ,
βῆτα ὦ βω.

В антистрофе начинается то же самое с гаммой:

γάμμα ἄλφα – γα,
γάμμα εἶ – γε,
γάμμα ἦτα – γη,
γάμμα ἰῶτα – γι…

и так далее. Афиней специально сообщает, что подобным образом перебирались и остальные сочетания.

И это уже не просто комический абсурд. Именно так древних маленьких греков и учили учили переходить от отдельных γράμματα к чтению: сперва буквы, затем их сочетания – βα, βε, βη и т. д. Эта слоговая муштра хорошо известна нам по эпиграфическим и папирусным свидетельствам. А Каллий берет школьную азбуку и превращает ее в настоящую паратрагическую хоровую лирику – со строфой, антистрофой, метром и музыкой.

Гомеровское θεῶν, «богов», стало θεοῦ, «Бога», а εὔχεσθαι, которое у Гомера зависит от οἴομαι, немецкий текст превращает в прямое Betet! Так гомеровская сентенция становится лютеранской школьной максимой. Это вполне соответствует совету самого Меланхтона относиться к хорошим гомеровским изречениям как к oracula aut divina responsa, заучивать их и постоянно иметь перед глазами.

Но, как это часто бывает с Меланхтоном, рядом вскоре обнаруживается Эразм. В Adagia нашей строке посвящена отдельная главка: Sine ope divina nihil valemus «Без божественной помощи мы ничего не можем». Эразм цитирует πάντες δὲ θεῶν χατέουσ᾽ ἄνθρωποι и переводит ее собственным латинским гекзаметром:

Mortalis divum auxilium desiderat omnis.

Это соседство существенно: в сохранившихся записях гомеровских лекций Меланхтона Adagia Эразма цитируются постоянно, а в 1529 эразмовские гомеровские сентенции были даже выпущены отдельно как Proverbia quaedam Homerica D. Erasmi Roterodami. Прямую зависимость Меланхтона именно от этого адагия доказать нельзя, но предположение напрашивается. Забавный факт: уже в 1516 эразмовский гекзаметр Mortalis divum auxilium desiderat omnis оказался на надгробной надписи нюрнбергского священника Эмерама Вагера († 23 декабря 1516).

Меланхтон любил и почитал Гомера и в эпиграмме, обращенной к учащейся молодежи, советовал читать Поэта буквально днем и ночью:

Nocturna versate manu, versate diurna,
Maeonii, Iuvenes, utile vatis opus,
Humanae speculum vitae quod dicitur…

«Юноши, держите днем и ночью в руках полезное творение Меонийского поэта, которое называют зеркалом человеческой жизни…»

Так что короткая помета Амайса – Хенце оказалась вполне содержательной, хотя ее первоисточник пока ускользает. А между прочим, известна и другая особенно любимая строка Меланхтона, уже из Вергилия:

Discite iustitiam moniti et non temnere divos. (Aen. 6.620)

И все же больше всего мне в этой истории понравилась простая школьная практика: перед уроком написать на доске хорошую греческую или латинскую сентенцию и оставить ее перед глазами учеников. Кое-что из виттенбергской школы XVI в. совершенно спокойно можно перенести в нашу школу и университет. На грядущей неделе, пожалуй, попробую.

Хорошего воскресенья, друзья!

#melanchthon@leucomustaceus

Lieblingsvers Melanchthons

Последнюю неделю я читаю 3-ю песнь «Одиссеи», кажется, впервые в жизни целиком: почему-то в университетском чтении ей обычно везет меньше, чем многим другим песням. И вот в комментарии Амайса – Хенце к Od. 3.48 обнаружился такой комментарий: πάντες bis ἄνθρωποι: Lieblingsvers Melanchthons. Сама строка такова: πάντες δὲ θεῶν χατέουσ᾽ ἄνθρωποι «а все люди нуждаются в богах». Писистрат подает прибывшей в Пилос Афине-Ментору кубок, предлагает совершить возлияние и помолиться, а затем передать кубок Телемаху, потому что и он, конечно, молится бессмертным: ἐπεὶ καὶ τοῦτον ὀίομαι ἀθανάτοισιν / εὔχεσθαι· πάντες δὲ θεῶν χατέουσ᾽ ἄνθρωποι.

Мне захотелось узнать, где же сам Меланхтон называет эту строку любимой. Однако такого признания в его собственных текстах я не нашел. Зато, насколько я понял, довольно рано возникает традиция, согласно которой он считал ее даже лучшим стихом Гомера. В 1674 английский богослов Томас Дулиттл, цитируя Od. 3.48 в рассуждении о молитве, замечает: which Melancthon said was the best verse in all Homer. В немецкой ученой традиции находим более развернутую латинскую формулу: quem versum inter omnes Homeri optimum esse dicere solitus [est] Philippus Melanchthon «каковой стих Филипп Меланхтон имел обыкновение называть лучшим среди всех стихов Гомера». Сообщающий об этом Адам Рехенберг ссылается на Конрада Риттерсгаузена, умершего в 1613. Точного места у самого Риттерсгаузена мне пока найти не удалось, поэтому здесь остается небольшая лакуна, но во всяком случае перед нами не изобретение школьного комментария XIX в., а гораздо более старая традиция.

Она хорошо согласуется с тем, как Меланхтон вообще любил Гомера. Гомер занимал огромное место в виттенбергском преподавании; сохранились записи лекций и так называемые «Виттенбергские схолии» к «Илиаде» и «Одиссее», связанные, вероятно, с Витом Винсгеймом, преемником Меланхтона на кафедре греческого. Особенное внимание уделялось молитвам: в схолиях отмечено около семидесяти таких мест. Меланхтон считал гомеровские молитвы лучшими в языческой литературе именно потому, что они показывают естественную человеческую потребность обращаться за божественной помощью; при этом Гомер, конечно, не знает истинного Бога и потому не может знать истинного основания молитвы. В этом смысле πάντες δὲ θεῶν χατέουσ᾽ ἄνθρωποι очень точно отвечает меланхтоновскому пониманию языческого благочестия.

Вообще, пока я все это искал, в очередной раз выяснилось, насколько плохо мы обычно знаем историю гомеровских студий XVI–XVIII вв. Между античными схолиями и Вольфом в нашем представлении зияет довольно странная пустота, хотя на самом деле Гомера в это время читали, комментировали и преподавали чрезвычайно интенсивно. Особенно любопытна расцветшая в протестантской, прежде всего лютеранской, ученой среде увлеченность «гомеровским богословием»: Гомера систематически разбирали как свидетеля о Боге, провидении, молитве, человеческом благочестии, нравственном законе, и отсюда возникает целая вереница диссертаций и диспутаций De theologia Homeri. Мне кажется, это вообще прекрасная тема для отдельного исследования, причем литература о ней далеко не необозрима. Из современных работ прежде всего назову книгу Джеффри Уивера «Homer in Wittenberg: Rhetoric, Scholarship, Prayer» (Oxford, 2023), которую очень рекомендую: она позволяет увидеть, насколько серьезным и своеобразным интеллектуальным предприятием было чтение Гомера в Виттенберге.

Есть и почти современное Меланхтону свидетельство особой судьбы именно нашей строки. В Mecklenburgische Kirchenordnung 1552 г., Мекленбургском церковно-школьном уставе, учителю греческого предлагается писать на доске хорошие греческие sententiae, чтобы ученики одновременно упражнялись в языке и запоминали полезные изречения. В качестве примера приводится:

Betet lieben Kinder, wir bedürfen alle Gottes.
εὔχεσθαι, πάντες δὲ θεοῦ χατέουσι ἄνθρωποι.

Так мы сегодня начали с одной формы в критическом аппарате, затем пришлось пройти через синтаксис ὅπως, хортативный аорист, Гудвина, Кюнера/Герта, Ллойда и Нейка – и в конце грамматика вернула нас к тому же критическому аппарату. Теперь мне кажется, что βουλευσόμεθα – не досадное чтение, которое следует исправить, а хорошее lectio difficilior: оно грамматически объяснимо, прекрасно подходит к развитию мысли и, что особенно важно для критики текста, гораздо легче объясняет возникновение βουλευώμεθα, чем βουλευώμεθα – возникновение βουλευσόμεθα.

Так что после семинара я, пожалуй, изменил мнение. На первом году греческого мы учим, что ἔλεξας значит «ты сказал», а ὅπως + coniunctivus – «чтобы». Несколько позже выясняется, что для выбора между βουλευώμεθα и βουλευσόμεθα приходится прочитать полтора столетия грамматической литературы. Короче, элементарная грамматика иногда оказывается сложнее собственной элементарности

#graeca@leucomustaceus

О том, как элементарная грамматика оказывается сложнее своей элементарности

Сегодня на семинаре по Ксенофонту мы продолжили читать II-ю книгу «Киропедии», и я довольно сильно застрял – и, боюсь, несколько утомил этим своих друзей – на одном маленьком месте:

τί οὖν, ἔφη ὁ Κῦρος, οὐ καὶ τὴν δύναμιν ἔλεξάς μοι, εἰ οἶσθα, πόση τις ἡ προσιοῦσα, καὶ πάλιν τὴν ἡμετέραν, ὅπως εἰδότες ἀμφοτέρας πρὸς ταῦτα βουλευώμεθα/βουλευσόμεθα ὅπως ἂν ἄριστα ἀγωνιζοίμεθα; (Xen. Cyr. 2.1.4) «Так почему бы тебе не сообщить мне, если знаешь, каковы силы наступающего войска и каковы наши, чтобы мы, зная и те и другие, затем посоветовались, как мы лучше всего можем сражаться?»

Застряли мы из-за разночтения. Большинство современных издателей печатает βουλευώμεθα, тогда как рукописная ветвь z дает βουλευσόμεθα. Первое чтение выглядит безупречно привычно: ὅπως + coniunctivus, «чтобы мы посоветовались», а второе обычно отправляется в «подвал». Однако после семинара я продолжил копаться и теперь думаю, что именно βουλευσόμεθα заслуживает серьезного предпочтения.

Причина прячется в начале предложения: τί οὐκ ἔλεξας; Формально это «почему ты не сказал?», но Кир спрашивает не о прошлом, а побуждает Киаксара сообщить ему сведения сейчас. Такие вопросы с τί οὐ + aor. давно занимали грамматистов. Гудвин и особенно Кюнер/Герт объясняли этот аорист нетерпением: говорящий как бы хочет видеть требуемое действие уже совершившимся, поэтому «почему ты не сказал?» практически означает «ну скажи же, наконец!». По-русски это вполне понятно: «ну почему бы тебе уже не пойти?» легко превращается в «ну, иди уже». Только контекст несколько мешает. Молодой Кир говорит со своим дядей, старшим родственником и пока еще начальником всей экспедиции, а почтение к старшим – одна из программных черт его характера. «Ну давай уже, дядя!» получается несколько неожиданно.

В 2018 Майкл Ллойд в статье «Хортативный аорист» предложил противоположное объяснение: аорист здесь не усиливает, а смягчает побуждение, подобно нашему «я хотел вас спросить» вместо более прямого «я хочу вас спросить». Тогда τί οὐκ ἔλεξας; означает скорее «так не скажешь ли ты мне?». Арьян Нейк в 2021 согласился с прагматическим наблюдением Ллойда, но предложил объяснять форму не столько временем, сколько видом. Аорист представляет требуемое действие как ограниченное и завершенное целое, а презенс – как разворачивающийся процесс. Поэтому ἔλεξας здесь означает не просто «говори», а скорее «дай мне законченный ответ». И именно о Cyr. 2.1.4 Нейк замечает, что Киру необходимо получить полный отчет о силах обеих сторон, прежде чем станет возможно дальнейшее совещание. Тогда предложение выстраивается почти как штабной протокол: ἔλεξας – сообщи необходимые сведения; εἰδότες ἀμφοτέρας – будем знать силы обеих сторон; βουλευσόμεθα – затем станем совещаться; ὅπως ἂν ἄριστα ἀγωνιζοίμεθα – как лучше всего мы можем сражаться.

Все это возвращает нас к βουλευσόμεθα. Грамматики отмечают, что целевое ὅπως + fut. ind., кроме стандартных «школьных» условий, возможно также после приказаний, призывов и побуждений. Если τί οὐκ ἔλεξας; именно такое вежливое побуждение – «так скажи мне, пожалуйста», – то следующее ὅπως … βουλευσόμεθα оказывается вполне естественным: «скажи мне…, чтобы мы затем стали совещаться». Futurum даже очень хорошо передает последовательность действий: сначала получить сведения, потом располагать ими, затем совещаться.

Наконец, есть еще довольно простое текстологическое соображение. Из βουλευσόμεθα легко могло возникнуть βουλευώμεθα: переписчик увидел ὅπως и нормализовал редкое ὅπως + fut. ind. в привычное ὅπως + coni., тем более что тонкости классического синтаксиса для византийского переписчика уже вовсе не обязательно были хорошо знакомыми. Обратное изменение объяснить значительно труднее: как, и на каком этапе истории письма можно превратить совершенно обычное βουλευώμεθα в редкое βουλευσόμεθα?

Об «Анабасисе» Ксенофонта

Друзья из издательства @talwegpress, переиздавшие перевод «Анабасиса», выполненный Сергеем Ошеровым, позвали поучаствовать в таком вот мероприятии в следующую субботу, 12 сентября, в 16:00 — приходите, обсудим с Любовью Сумм аттическую пчелу. Лично я специалистом по Ксенофонту не являюсь, так что планирую больше рассказывать о великолепной экранизации «Анабасиса» под названием The Warriors.

Поговорим о том, как эту книгу читали в разные эпохи, как ее образы и сюжеты продолжали жить в литературе и что мы можем увидеть в ней сегодня. А еще о том, почему история десяти тысяч греков, пробивающихся домой через Персидскую державу, до сих пор читается почти как живой репортаж.

Участники:

Любовь Сумм, филолог-классик, переводчик, автор книг об античной литературе, в том числе «В поисках Итаки» и «Лира, лук, веретено».
Станислав Наранович, исследователь античной философии, автор телеграм-канала παραχαράττειν τὸ νόμισμα.
Олег Бочарников, основатель издательского проекта talweg.

Презентация пройдет в рамках большой трехдневной публичной программы «Осень», которая пройдет с 10 по 12 сентября. В программе — лекции, книжные презентации и клубы, экскурсии, книжный маркет и музыка среди книжных полок. В субботу, например, можно будет посмотреть на Москву глазами Гиляровского, послушать лекцию о Викторе Шкловском, а вечером остаться на концерт и диджей-сет.

Вход на презентацию свободный по регистрации. Полное расписание публичной программы — тут. Приходите, будем рады увидеться!

Вот у всех подписчики, наверное, как подписчики, а у меня – самые лучшие. То покормят, то книжку подарят.

Вот есть у меня подписчица Жанна, совершенно замечательная молодая филолог-классик из Кембриджа, уже второй раз за этот год радует меня книжками. В частности, вот эту «Одиссею» – чудесный трехтомничек маленьких книжечек в кассете – она везла для меня аж с самого бульвара Распай в Париже до Москвы.

Сегодня я наконец получил ее от Жанны и теперь сижу радуюсь. Есть ради чего и ради кого пожить еще на этом свете:)

Большое спасибо, Жанна! И вообще ужасно приятно сознавать, что у меня в канале самые лучшие подписчики

#odyssea@leucomustaceus

Имя человека наносится на материальный носитель, свинцовую пластинку; посредством письма человек оказывается как бы представлен этим предметом; затем над предметом совершается действие, которое должно совершиться и над обозначенным человеком: его связывают, обездвиживают, передают хтоническим силам, исключают из нормального мира. В defixio: «связываю такого-то», на остраконе: «изгоняю такого-то», здесь: «изгоняю Голод». Пол Космин кстати обратил внимание на функциональное родство остракизма и магического заклятия: обе практики используют материальный предмет и написанное имя как технику удаления или нейтрализации объекта.

Тут очень хорошо видно, насколько опасно раскладывать древнегреческую жизнь по нашим современным ящичкам: вот политика, вот религия, а вот отдельно магия. В греческом полисе религия не была отдельным институтом, который время от времени «вмешивался» в политику. Она была растворена в устройстве социальной жизни. Поэтому одно и то же действие могло быть политическим, социальным и религиозно эффективным одновременно. Гражданин приходит на совершенно официальную остракофорию и вместо человека пишет Λιμός. Получается политический протест, шутка и почти апотропеический ритуал в одном движении руки.

Тем более что греческой культуре было прекрасно известно собственно ритуальное изгнание Голода. Плутарх (Quaest. conv. 693f) сообщает о херонейском обряде, при котором из дома выгоняли раба, приговаривая: ἔξω Βούλιμον, ἔσω δὲ Πλοῦτον καὶ Ὑγίειαν «Вон Голод, внутрь – Богатство и Здоровье».

И потому вопрос «человек на остракофории шутит или совершает ритуальное действие?» может быть неправильно поставлен. Почему не то и другое одновременно? В общем, удивительная маленькая группа источников: несколько исцарапанных черепков позволяют одновременно увидеть социальную историю Афин после Персидских войн, политический протест, нелитературный аттический язык, народную письменность и ту область античной культуры, которую мы, задним числом разложив древний мир по современным факультетам, называем «магией».

Поскольку у меня тут не молодежный канал, то я не могу дать задание на дом, но если вы хотите, то вот: Берем черепок – настоящий бить для этого не обязательно, AI тоже сойдет – и голосуем за то, что лично нам хотелось бы подвергнуть остракизму. Я, пожалуй, для начала написал бы τὸν πόλεμον ὀστρακίζω.

В комментариях принимаются ваши собственные острака

#epigraphy@leucomustaceus

Выборы, голод и немного афинской магии

В преддверии скорых выборов у нас тут мне почему-то захотелось рассказать вам об одной довольно симпатичной «избирательной» практике древних афинян. Среди тысяч остраконов, найденных в Керамике, есть маленькая, но совершенно замечательная серия: семь черепков, на которых вместо имени очередного политика написано слово Λιμός, «Голод». Теперь к ним можно прибавить еще один аналогичный остракон, найденный на Афинской агоре, так что известно по крайней мере восемь.

Эти остраконы происходят из огромного комплекса с Керамика примерно в 9000 черепков, который Штефан Бренне (Die Ostraka vom Kerameikos, 2019) связывает с остракофорией 471 г. до н. э. Их нашли не в могилах, несмотря на знаменитый некрополь Керамика, а во вторичной засыпке старого русла Эридана, куда после голосования была выброшена масса остраконов. Большинство афинян голосовало как положено, против вполне конкретных сограждан, а несколько человек решили, видимо, что у Афин имеются проблемы посерьезнее.

На двух черепках просто: λιμός, на другом: λιμόν уже в аккузативе, как объект подразумеваемого «изгоняю», еще на одном: τὸν λιμὸν φευ[..], а два особенно хороши: τὸν Λιμὸν ὀστρακίδō «подвергаю Голод остракизму», и, наконец, мой любимый: λιμὸς εὐπρατρίδης «голод – эвпатрид». Последнее уже подозрительно напоминает политическую программу.

Исторический фон тоже заслуживает внимания. Прошло меньше 10 лет после персидского нашествия 480–479 гг.: Аттика была разорена, Афины сожжены, хозяйство и продовольственное снабжение пришлось восстанавливать, но прямого свидетельства о каком-то специально засвидетельствованном «голоде 471 г.» у нас нет, и выдумывать его не надо. Но Питер Гарнси, Стивен Колвин, Антуан Пьерро и другие исследователи вполне серьезно обсуждали возможность того, что эти острака отражают реальную продовольственную напряженность первых послевоенных лет и одновременно социальное раздражение против элиты. Особенно трудно не задуматься над λιμὸς εὐπρατρίδης. Получается довольно узнаваемая ситуация: представители богатейших афинских семей решают, кого из представителей других богатейших афинских семей следует отправить на десять лет подальше от Афин, а какой-то гражданин берет черепок и сообщает: ребята, я вообще-то хотел бы проголосовать против голода.

Этот остракон замечателен еще и языком. Вместо ожидаемого литературного ὀστρακίζω, у нас тут ὀστρακίδō, причем такое δ вместо ζ появляется на остраконах дважды. В одном из двух случаев писавший вдобавок пропустил σ: ὀ<σ>τρακίδō. Стивен Колвин специально обсуждал эти формы как возможное свидетельство социально маркированной афинской речи – языка, который почти никогда не допускают до наших литературных текстов. Здесь вспоминается прекрасное выражение Мейбл Лэнг “democratic orthography”. Исследуя афинские граффити, прежде всего материал Агоры, Лэнг обращала внимание на совершенно иной мир письма, существовавший под отполированной поверхностью литературного аттического: люди писали приблизительно так, как слышали, путали графемы, сокращали, пропускали буквы, создавали свои способы передать речь. Перед нами поэтому не просто «ошибка неграмотного человека». Это один из тех редчайших моментов, когда из-под литературного аттического языка – языка Эсхила, Геродота, Фукидида – прорывается «греческий снизу» (и тут постучали): тот греческий, на котором говорили и который как умели записывали люди, никогда не собиравшиеся становиться классиками.

Что, собственно, делает человек, когда пишет τὸν λιμὸν ὀστρακίζω? Он участвует в политическом голосовании, но одновременно он называет зло, переносит его имя на материальный предмет и посредством установленного действия символически удаляет это зло из сообщества. Остракон начинает подозрительно напоминать tabella defixionis. В ранних аттических заклятиях ведь зачастую происходит нечто чрезвычайно похожее.

Добри умер в 43 года, оставив после себя горы критичиских заметок.

Тут появляется Добсон. В его Oratores Attici крупными буквами объявлено: Adversaria nunc primum publici juris facta Petri Pauli Dobree «Заметки Питера Пола Добри, впервые публикуемые». Это чрезвычайно важно. Добсон не просто перепечатывает старые комментарии. Его 16-томник становится одним из первых больших печатных хранилищ посмертной филологии Добри, а значит, через него непосредственно входит в печать и порсоновская традиция. Причем Добсон не был совсем уж пассивным коллекционером. В его издании встречаются и самостоятельные рукописные материалы. Например, позднейшие издатели Исея пользовались опубликованной у Добсона колляцией рукописи Burneianus 96. То есть текст самого Добсона довольно быстро устарел, а отдельные сообщенные им рукописные чтения продолжили жить в критических изданиях.

Здесь еще почти идеальная историко-филологическая симметрия. Почти одновременно с Добсоном выходит другое издание Oratores Attici – Иммануила Беккера. Это, по-моему, прекрасная картинка для истории нашей науки. С одной стороны – Беккер: рукописи, систематическая collatio, recensio, установление текста. Новая германская филология XIX в. С другой – Добсон: огромный аппарат variorum, где накоплены Этьенн, Тейлор, Маркленд, Рейске, Порсон, Добри и целые поколения людей, которые столетиями сидели над отдельными греческими фразами и пытались понять, что именно мог или не мог написать Лисий, Демосфен или Исократ. Именно поэтому Беккер остался в истории текстологии фигурой первого ряда, а Добсон почти исчез.

Впрочем, исчез человек, но не его книга. Еще Ричард Джебб во второй половине XIX в. пользовался Добсоном именно потому, что там лежала старая филология, которую уже невозможно было удобно собрать иначе. Поэтому мои 16 томов теперь нравятся мне еще больше. Это не просто очередное старое издание греческих ораторов. Это своего рода окаменевший Кембридж XVIII – начала XIX вв.: страницы, на которых еще разговаривают друг с другом Тейлор, Маркленд, Порсон и Добри; эпоха, когда хороший классик должен был знать греческий настолько хорошо, чтобы спорить с рукописями. Иногда успешно, иногда самоуверенно, иногда совершенно безумно, но почти всегда очень красиво

#dobson@leucomustaceus #dobree #oratores@leucomustaceus

Филология до Лахмана: сокровищница Уильяма Добсона

В 2015 г. мне совершенно невероятно повезло. В Париже, в книжном магазине «Vrin» на площади Сорбонны, я увидел и купил все шестнадцать томов Oratores Attici Уильяма Стивена Добсона, вышедших в Лондоне в 1828 г. Причем все шестнадцать томов стоили 200 евро. Денег у меня тогда было, мягко говоря, немного, поэтому после этой совершенно необходимой для жизни покупки мне пришлось одалживать деньги на жизнь у друга. Но я ни секунды об этом не пожалел и до сих пор безумно рад, что тогда не прошел мимо. Оставалась небольшая техническая проблема: шестнадцать томов Oratores Attici надо было каким-то образом доставить из Парижа в Москву. И тут мне повезло: в марте 2015 г. всю эту филологическую махину привез из Парижа Александр Васильевич Подосинов. Когда я вернулся в Москву, я забрал книги у него. С тех пор они стоят у меня на полке и уже 11 лет исправно меня радуют. Шестнадцать увесистых томов: Антифонт, Андокид, Лисий, Исократ, Исей, Динарх, Ликург, Демад, Демосфен, Эсхин, софисты, затем латинские переводы, разночтения, схолии, старые комментарии, конъектуры, словом, небольшая домашняя электростанция на аттическом греческом и латыни.

Но была одна проблема: о самом издателе я почти ничего не знал. Уильям Стивен Добсон оставался для меня каким-то филологическим призраком. Книга есть, 16 томов стоят на полке, а человек словно растворился. И вот недавно мне наконец удалось разыскать хоть сколько-нибудь внятные сведения о нем.

Уильям Стивен Добсон родился в 1792 г. в Керби-Лонсдейле, учился в Тринити-колледже, затем в Питерхаусе в Кембридже, получил степень магистра, стал священником, а в 1832 г. вернулся в родной город директором грамматической школы. Умер он в 1837 г., всего сорока четырех лет. Не профессор, не глава научной школы, не великий реформатор науки. Провинциальный английский клирик и школьный директор, оставивший после себя одно совершенно циклопическое филологическое сооружение.

На титуле его Oratores Attici перечислены Анри Этьенн, Джон Тейлор, Джеремайя Маркленд, Иоганн Якоб Рейске, Атанас Оже и многие другие. Добсон дает греческий текст, латинский перевод, varietas lectionum, схолии, старые примечания, собственные замечания, а главное, собирает в одном месте огромный пласт работы английских и континентальных критиков XVII – нач. XIX вв. Тут перед нами не просто «издание аттических ораторов», сокровищница старой британской классической филологии. Эта английская традиция сегодня слегка заслонена немецкой филологией XIX в., потому что мы привыкли мыслить историю текстологии через Фридриха Августа Вольфа, Иммануила Беккера, Карла Лахмана и последующую recensio. Но у англичан существовала несколько иная культура работы с текстом. Ее вершина – Ричард Порсон.

Идеальный филолог этой школы должен был прежде всего знать греческий язык почти неприлично хорошо. Не «знать грамматику», не «уметь читать». А носить в голове язык отдельных авторов: синтаксис, идиоматику, метр, словарь, привычные сочетания слов, мельчайшие особенности употребления. Увидеть строку Еврипида и почувствовать, что Еврипид так сказать не мог. Увидеть фразу Лисия и насторожиться, потому что Лисий обычно строит это иначе. Потом вспомнить параллель у Аристофана, Фукидида или какого-нибудь лексикографа и предложить одну букву, после которой место внезапно начинает жить. Разумеется, эта филология прекрасно знала рукописи. Но ее высшим оружием было iudicium – филологическое суждение, воспитанное чудовищным объемом прочитанных и усвоенных греческих тексто.

Прямым наследником Порсона был Питер Пол Добри (1782–1825). Добри был близок Порсону, участвовал после его смерти в разборе и издании его ученого наследия, сам стал в 1823 г. королевским профессором греческого языка в Кембридже и прославился прежде всего именно как проницательный филолог текста и мастер конъектуральной критики. На его памятнике в Тринити-колледже написано, что он обладал такой проницательностью в обнаружении испорченных мест и такой удачей в их исправлении, что шел по следам Порсона едва ли менее уверенным шагом.

🍂 Лучший подарок к началу нового учебного года: поздравляем с 1 сентября и делимся исключительной новостью!

Этим летом вышло в свет фундаментальное исследование руководителя семинара «Античная география» Александра Васильевича Подосинова.
Нам посчастливилось среди первых подержать книгу «История античной картографии» в руках.

Сам автор говорит о сроках работы над книгой емко: «Два года — и вся жизнь».
Исследования подобного масштаба и охвата не выходили с 1980-х годов.
Монография посвящена истории античной картографии от ее зарождения в Древней Греции до позднеримского времени. В ней подробно рассматриваются литературные свидетельства о картах, сохранившиеся артефакты, а также влияние античной традиции на средневековую византийскую и западноевропейскую картографию.

Для тех, кто регулярно бывает на наших встречах, отдельной радостью станет глава, полностью посвященная Страбону.
Кроме того, в книге детально разбираются общие теоретические вопросы (терминология, форма, ориентация и масштаб древних карт) и содержится уникальный иллюстрированный каталог античных карт с их характеристиками.

Книга адресована антиковедам, медиевистам и всем, кто искренне увлечен историей и культурой древности. Она издана скромным тиражом — 700 экземпляров, поэтому ценителям стоит поторопиться.

С другой стороны, времена изменились, и не каждый современный филолог-классик обязан до пятидесяти издать Прокла, разобраться с афинскими налогами, поработать на Моммзена, получить почетную докторскую степень по праву и умереть, оставив Кроллю заканчивать за собой Corpus iuris civilis. Особенно последний пункт совершенно необязателен.

Так что с днем рождения, Рудольф Шёлль! А нам, благополучно миновавшим его опасный сорок восьмой год, – ура. Будем работать дальше

#schöll@leucomustaceus

Рудольф Шёлль, или Что надо успеть до пятидесяти

Сегодня, 1 сентября, день рождения у замечательного немецкого филолога-классика Рудольфа Шёлля (Rudolf Schöll, 1844–1893 гг.), которого сегодня, подозреваю, даже классики вспоминают не каждый день. Между тем его биография производит то несколько обескураживающее впечатление, которое вообще часто производят биографии немецких филологов XIX в.: человеку отпущено 48 лет на этом свете, а он ухитряется за это время прожить примерно три наши академические жизни, причем явно не особенно торопясь.

Шёлль родился в Веймаре в семье, где сделаться филологом-классиком было, кажется, проще, чем кем-нибудь другим. Его отец Адольф Шёлль был филологом, археологом и историком литературы, связанным еще с Карлом Отфридом Мюллером, младший брат Фриц Шёлль тоже стал известным классиком, а дядей по матери был знаменитый анатом Якоб Хенле. В восемнадцать лет Рудольф отправился в Гёттинген, где учился у Германа Зауппе и Эрнста Курциуса, причем рядом учились будущие великие эпиграфисты Вильгельм Диттенбергер и Ульрих Кёлер; затем он перебрался в Бонн к Фридриху Ричлю и Отто Яну, а греческим правом занялся под руководством знаменитого юриста Эдуарда Бёкинга, специалиста по римскому праву и издателя античных юридических текстов. В двадцать один год Шёлль уже защитил диссертацию о Законах XII таблиц. Зауппе, Курциус, Ричль, Ян, Бёкинг, а вскоре еще и Моммзен – в общем, с учителями человеку решительно повезло.

Несколько следующих лет Шёлль проводит в Италии и Греции, где, в том числе по поручениям Теодора Моммзена, занимается рукописями и надписями, после чего начинается обычная для хорошего немецкого профессора XIX в. географическая чехарда: Грайфсвальд, Йена, Страсбург и наконец Мюнхен, куда в 1885 г. его приглашают на место умершего Конрада Бурзиана. Гораздо занятнее, однако, чем список университетов, то, чем Шёлль там занимался. Классическая филология у него еще не разложена по современным аккуратным коробочкам, где один человек имеет право читать Лисия, второй – афинские надписи, третий – заниматься аттическим правом, а четвертый следит, чтобы первые трое случайно не залезли на его научную делянку. Для Шёлля литературный текст, надпись, юридическая норма и политическая институция – части одного и того же античного мира, и читать их следует все.

В 1873 г. он выпускает работу с прекрасным названием Quaestiones fiscales iuris Attici ex Lysiae orationibus illustratae – вопросы аттического финансового права, разъясняемые на материале речей Лисия. И ведь Лисий именно этого и заслуживает: чтобы его читали не только ради изящного аттического синтаксиса, но и помнили, что за этим синтаксисом непрерывно маячат деньги, налоги, суды, литургии, магистраты, доносчики, наследства и прочая довольно хлопотная афинская жизнь. Шёлль пишет о кормлении заслуженных граждан в Пританее, синегорах, чрезвычайных афинских магистратах, законодательстве, праздничных комиссиях и клисфеновских фратриях; вместе с Адольфом Кисслингом издает Аскония, публикует неизвестные части комментария Прокла к платоновскому Государству, вместе с Вильгельмом Штудемундом работает над греческими и латинскими anecdota, а под конец жизни берется еще и за Фриниха с его аттицистической Ἐκλογή, где поздним грекам объясняют, какие слова приличный человек употребляет, если хочет сойти за образованного человека. Наконец, для Corpus iuris civilis Шёлль готовит издание Новелл Юстиниана, но тут уже вмешивается судьба: закончить работу он не успевает, и после его смерти это приходится делать Вильгельму Кроллю.

Рудольф Шёлль умер 10 июня 1893 г., не дожив трех месяцев до сорока девяти. Мне сейчас 49, то есть Шёлля я уже пережил примерно на год, чему, конечно, следует радоваться, хотя сравнение несколько портит удовольствие: к своему 48-у году он успел поработать в Италии и Греции с Моммзеном, побыть профессором четырех немецких университетов, стать членом Баварской академии, получить почетную докторскую степень юридического факультета Гейдельберга и оставить после себя работы от Лисия и афинских налогов до Прокла, Фриниха и Юстиниана.

У Горация речь идет о поэтическом начале: не начать ослепительно, чтобы затем все растворилось в дыму, а из скромного начала вывести нечто яркое. А у Виламовица эта строка превращается почти в определение филологии. Перед нами горы материала: камни, черепки, рукописи, папирусы, разночтения, фрагменты, надписи, документы. Все это – fumus, дым. Задача филолога – dare lucem. Извлечь из всего этого свет.

Вот такая совершенно случайно попалась мне маленькая, всего 5-страничная статейка Виламовица. Но, кажется, историческое значение у нее совсем не маленькое, как для истории нашей науки, так для личной истории самого Виламовица. Это короткий отчет о том, куда пришла немецкая Altertumswissenschaft к 1913 г., написанный одним из главных ее представителей буквально на пороге мира, в котором все станет иначе.

Текст Виламовица прочитать целиком можно тут.

С наступающим Днем знаний, друзья! И прекрасного вам, плодотворного и гуманного нового академического года! И да настанет наконец мир!

Виламовиц сразу вспоминает Thesaurus linguae Latinae и исследование римского лимеса: без влияния Моммзена, говорит он, ни империя, ни отдельные германские государства не дали бы на них необходимых огромных средств. Это очень виламовицевская модель науки. Государство может дать деньги, Академия – организовать работу, Институт – собрать материал, но саму науку делает свободный человек.

Дальше Виламовиц на пяти страницах пытается пробежаться едва ли не по всей современной ему Altertumswissenschaft. Особенно впечатляет археология. Пергам, Приена, Милет для него свидетельствуют о принципиальной перемене: прежняя охота за отдельными произведениями искусства уступает место всестороннему исследованию целой исторической среды. Тут появляется прекрасная фраза: «Каждый участок, на который проливается свет, заставляет ощутить тьму, лежащую над соседними областями». Чем больше мы знаем, тем отчетливее видим размеры собственного незнания. Он пишет об Илионе, Крите, догомеровском и догреческом мире, о связях с Египтом и Востоком. Затем – эпиграфика. Именно надписи, говорит Виламовиц, позволяют постепенно заполнить огромную лакуну между Александром и Цезарем как в политической истории, так и в истории языка.

Особенно интересно, что в 1913 г. Виламовиц уже воспринимает папирологию как фактически сформировавшуюся самостоятельную специальность. Литературные папирусы заставили пересмотреть едва ли не всю историю греческой литературы, но еще важнее для него другое: они, в определенном смысле, изменили сами основания критики текста. Папирусы, пишет он, выбили почву одновременно из-под произвола критиков и из-под Köhlerglaube – буквально «веры угольщика» – в букву византийской рукописной традиции. Настоящая критика текста должна сначала проследить историю текста от авторской записи до случайно дошедших до нас книг и только потом решать, насколько вообще возможно добраться до подлинного текста. Причем основная масса папирусов – вовсе не литературные шедевры, а документы, акты, частные письма. Благодаря им мы впервые получаем несравнимый ни с чем доступ к администрации, праву, хозяйству и повседневной жизни. Дальше за несколько страниц проносятся византинистика, античное право, раннее христианство, история религии, Узенер, Посидоний, медицина, математика, ботаника…

В одном месте Виламовиц совершенно невозмутимо сообщает: Da die Römer keine Wissenschaft gehabt haben… Что тут скажешь? Говорит великий эллинист Виламовиц, и он прав. Зато тут же он защищает римлян там, где немецкая наука, по его мнению, была к ним несправедлива. В Плавте, наконец, разглядели не только его язык, но и поэзию. Цицерон и Вергилий снова стали «подлинно великими фигурами». Август, которого, по словам Виламовица, не понял даже Моммзен, наконец, занял подобающее ему место. А Сенека и Тацит возвышаются «словно исполины» над всеми современными им греками.

Но самое важное – финал: «Высшее из того, за что мы должны быть благодарны грекам, – наука», а затем Виламовиц отвечает на гораздо более серьезный вопрос: зачем вообще существует наша наука? «Всякая наука, обращенная к человеческому прошлому, в конечном счете стремится к тому, чтобы своей силой вновь оживить минувшую жизнь». Великое произведение искусства, говорит он, на самом деле никогда не умирает. Оно действует на восприимчивого человека и без исторического посредничества. Но задача филолога – помочь ему воздействовать на нас так, как хотел его создатель: «Найти путь к его душе и указать этот путь – задача интерпретатора».

Далее почти завещание будущим филологам: «Современная филология вправе сказать, что она поняла эту задачу. Насколько ей удается ее решить, сможет оценить лишь потомство, которое сумеет сделать это лучше, поскольку будет располагать более богатым материалом. Но оно сделает это лучше лишь в том случае, если не забудет, что собирание материала – всего лишь средство для достижения цели».

А заканчивается статья Горацием, Ars poetica 143: non fumum ex fulgore, sed ex fumo dare lucem. «Не из блеска производить дым, но из дыма извлекать свет».