Балтийский Чай 🫖 (канал Романа Романова)
В истории про тульских "Смешариков", нарисованных на детской площадке, обращаешь внимание на общий троп, разошедшийся среди комментаторов: "Ну хорошо же было нарисовано!" Здесь удивляет неспособность отличить форму от содержания.
То есть если бы нарисовано было "палка, палка, огуречик" - то есть плохо, - уголовкой пугать было бы можно? Иначе говоря, муниципальным властям предлагается вдобавок взять на себя функцию художественного критика и решать, достаточно ли хорош акт порчи муниципального имущества, чтобы перестать считаться порчей. Мне кажется, что это перебор.
Но интереснее здесь другое.
У Карла Шмитта есть известная мысль: политическое не существует как отдельная сфера наряду с экономическим, религиозным или эстетическим. Оно способно прорасти практически где угодно: любое различие при определенной интенсивности может превратиться в политическое различение "друг - враг".
Мне кажется, примерно так же устроена и запретомания.
Запрет - не обязательно конкретное содержание политики. В какой-то момент он становится способом видеть мир.
Стоит политической и административной системе достаточно отчетливо обозначить тренд, что правильное поведение власти - искать потенциально опасное, обнаруживать нарушения, пресекать, ограничивать, - и дальше этот принцип начинает размножаться самостоятельно. Ему уже не нужны специальные указания сверху по каждому конкретному поводу. Он сам находит себе объекты. И вот муниципальный чиновник смотрит на детский рисунок - и видит уже не Нюшу и Кроша, а состав правонарушения.
В социологии Бурдье для подобных вещей есть прекрасное понятие sens pratique - практический смысл, чувство игры. Участнику системы не обязательно читать инструкцию: он просто чувствует, какой ход в этой системе считается правильным. Вот это животное административное чутье, кажется, в Болохово и сработало.
Тут почти учебниковый Роберт Мертон. Он называл это "смещением целей": правило, придуманное как средство, превращается в самостоятельную цель. А рядом работает заимствованное им у Веблена понятие trained incapacity: профессиональная выучка оборачивается профессиональной слепотой. Чиновник настолько хорошо научен видеть нарушение, что перестаёт видеть ситуацию. Детская площадка создавалась для детей - но правильно работающая бюрократическая оптика неожиданно обнаруживает в ребенке угрозу детской площадке.
Поэтому история эта не столько о чрезмерно ретивом муниципальном начальстве. Оно как раз может быть вполне рациональным внутри усвоенной им системы координат.
И это, пожалуй, самое неприятное.
Потому что отдельного недалекого персонажа можно одернуть. Губернатор Миляев, собственно, так и сделал: "Отстаньте от ребенка". Гораздо сложнее одернуть логику, при которой запретомания становится системной. Не потому что кто-то наверху придумал запретить всё на свете, а потому что на каждом следующем этаже находятся люди, готовые самостоятельно додумать, что именно сегодня следовало бы запретить. Ведь запрет становится для них самой понятной и безопасной формой инициативы.
В комментариях к предыдущему посту мне написали: «Ребенку нужно как-то объяснить, что общее муниципальное имущество - не его собственность. И даже если это детская площадка - у неё есть правила пользования».
Казалось бы, здесь вообще нечего возразить. Не надо портить чужое. Существуют правила. Детей нужно воспитывать. Возражение у меня вызывает сама формулировка. Потому что ребёнку действительно хорошо бы объяснить: не надо ломать и гадить. Ни своё, ни чужое. А общее - особенно, потому что после тебя им будут пользоваться другие.
Но для объяснения этого нехитрого морального принципа совершенно не обязательно сообщать, например, семилетнему человеку, что «общее муниципальное имущество не является его собственностью и имеет установленные правила пользования». Потому что в тот момент, когда мы меняем язык, мы очень часто незаметно меняем и саму ситуацию.
Есть обычные дети. Они знают, что нехорошо ломать качели. А есть особенные дети. Они знают, что необходимо соблюдать правила эксплуатации объектов муниципальной инфраструктуры.
Первые ходят в детский сад. Вторые посещают МАДОУ.
У первых бывают утренники, где они надевают костюм зайчика и рассказывают стишок. У вторых проводятся культурно-массовые мероприятия в соответствии с утвержденным планом воспитательной работы, в ходе которых воспитанники реализуют творческий потенциал.
Первые рисуют бабушке открытку. Вторые осуществляют изобразительную деятельность с использованием расходных материалов.
За первыми вечером приходит мама. Получение вторых осуществляется законными представителями несовершеннолетних воспитанников в установленном порядке.
Из первых потом вырастают операторы станков с ЧПУ, парикмахеры, программисты, водители автобусов, врачи, продавцы. Из вторых вполне могут вырасти муниципальные служащие.
А потом дети первых детей рисуют Смешарика на детской площадке. И вторые дети приходят к ним с уголовкой.
Здесь действительно есть серьёзная проблема языка.
Начать можно с того, что сама формула «общее муниципальное имущество - не его собственность» довольно любопытна. Потому что возможны два совершенно разных способа научить человека отношению к общему. Первый: это наше, поэтому береги. Второй: это не твоё, поэтому не трогай.
Вроде бы, практический результат должен быть одинаковым. А политическая антропология получается совершенно разная.
В первом случае мы воспитываем человека, который считает общий двор, парк, улицу, школу частью своего мира и поэтому чувствует ответственность за них. Во втором - пользователя чужой инфраструктуры, которому нечто принадлежащее муниципалитету выдано во временное пользование при условии соблюдения правил.
Здесь язык перестаёт быть просто языком. В социологии это можно описать через старую добрую теорему Томаса: принимаемое за реальное реально по своим последствиям. Когда я говорю, что мне не нравится формулировка, я делаю не только стилистическую оценку. Мне не нравится определение ситуации.
Пока перед нами ситуация «ребёнок рисует Смешарика на детской площадке», набор возможных реакций один. Но стоит переописать ту же сцену как «несовершеннолетнее лицо осуществляет несанкционированное воздействие на объект муниципальной собственности» - и перед нами возникает уже совсем другая реальность. В ней естественным образом появляются собственник, нарушитель, ущерб, правила эксплуатации, камеры, полиция и ответственность.
Причём никто ничего не соврал. Все слова по отдельности могут быть совершенно правильными. Изменилась не фактура. Изменилась онтология ситуации.
Есть у Джеймса Скотта замечательная книга Seeing Like a State - в русском переводе «Благими намерениями государства». Одна из её центральных идей: государству для управления приходится превращать сложную и живую реальность в административно читаемую. Людей - в категории населения, землю - в кадастровые единицы, пространство - в участки, деятельность - в предусмотренные классификатором виды деятельности. Без этого государство вообще не может существовать.
Проблемы начинаются тогда, когда административное описание перестают воспринимать как удобную модель реальности и начинают принимать за саму реальность. Сначала ребёнок превращается в «несовершеннолетнее лицо». Потом детская площадка - в «объект муниципальной собственности». Рисунок - в «повреждение имущества». А дальше система уже совершенно логично делает то, что положено делать с несовершеннолетним лицом, повредившим объект муниципальной собственности.
Но меня здесь занимает даже не конкретный чиновник и не конкретная уголовка.
Мне вообще давно кажется немного зловещим, как технический язык государства постепенно проникает из мест, где он действительно необходим, в пространство обычной жизни.
Конечно, у школы должен быть юридический статус. У детского сада должны быть организационно-правовая форма, устав, учредитель, лицевые счета и ещё множество вещей, без которых современное государство не работает. Но всё это должно жить там, где ему положено жить - в реестрах, договорах, уставах и служебной переписке.
На фасаде должна быть школа, а не МБОУ СОШ. Ребёнок должен ходить в детский сад, а не посещать МАДОУ. Студент должен учиться в институте, а не ежедневно входить в ФГБОУ ВО. Потому что МАДОУ и ФГБОУ - не названия вещей. Это их описание для государственного аппарата. Примерно как кадастровый номер квартиры: вещь полезная, иногда совершенно необходимая, но довольно странно было бы написать его на двери вместо фамилии жильца и номера квартиры.
У Хабермаса есть понятие «колонизации жизненного мира системой». Если несколько вольно приложить его к нашему случаю, происходит примерно это: язык власти, процедуры и юридической классификации, необходимый внутри системы, выходит за её пределы и начинает вытеснять тот язык, на котором люди обычно договариваются о добре и зле, своём и чужом, приличном и неприличном.
«Не ломай, это наше» постепенно превращается в «соблюдай установленные правила пользования объектом муниципальной собственности». Содержание, на первый взгляд, почти то же. Но человек получается другой.
Отсюда, кстати, совершенно не декоративная старая идея: управляющий класс должен получать не только профессиональное, но и эстетическое образование. В императорском Китае идеалом был чиновник-учёный, знающий классику и литературу, в Японии - сочетание управленческой и культурной выучки.
Смысл здесь вполне рациональный: если весь день человек вынужден говорить на языке регламентов, имущественных комплексов и утверждённых порядков, ему нужен способ регулярно возвращать себе способность видеть мир не только через категории собственной профессии.
Условно говоря, днём ты подписываешь документ, в котором написано «несовершеннолетнее лицо осуществило несанкционированное воздействие на объект муниципальной собственности». А вечером читаешь стихи.
Не потому, что стихи автоматически делают человека добрее. А хотя бы для того, чтобы на следующее утро у тебя оставался шанс посмотреть на тот же документ и внезапно подумать: Господи. Да это же ребёнок нарисовал Нюшу.
